Шеф с системой. Экспансия (СИ) - "Afael"

— Возьмут. Вы подходите вежливо, говорите: «Добрый день, это из трактира Веверина, угощаем новостями». Протягиваете листовку, кланяетесь и идёте дальше. Не кидаете, не суёте насильно, не хамите. Вежливо и с улыбкой. Кто нахамит или устроит драку — вылетит и больше работы не получит. Ясно?

— Ясно! — хор голосов получился дружнее.

Я достал из кармана кошель и потряс им. Звякнуло серебро.

— Каждый получит часть денег сейчас, а остальное — вечером, когда вернётесь с пустыми руками. Кто принесёт обратно больше половины нераздаными — получит меньше. Кто потеряет листовки или продаст на растопку — не получит ничего и больше сюда не придёт. Вопросы?

Вопросов не было. Глаза у пацанов загорелись.

В стороне, у забора, стояли Угрюмый и Щука. Рядом с ними — пятеро их людей, которые знали город как свои пять пальцев.

— Угрюмый, — я кивнул ему. — Давай.

Тот шагнул вперёд.

— Так, орлы, слушаем внимательно, — голос у него был весёлый. — Сейчас разбиваемся по шестеро. Каждой группе — свой район. Не толкаемся, не шумим, делаем всё как боярин сказал. Старшие покажут дорогу и присмотрят, чтобы никто вас не обидел. Всё понятно?

— Понятно! — пацаны закивали.

Щука добавил, чуть усмехнувшись:

— И матерям потом не жалуйтесь, что устали. Сами напросились — сами и работайте. Кто хорошо себя покажет, того и завтра позовём.

Люди Угрюмого и Щуки начали разбивать ребят на группы. Делали это спокойно, без крика — кого за плечо придержали, кому рукой махнули, куда идти. Пацаны слушались охотно.

Я тем временем подозвал своих — Антона, Сеньку, Федьку и Лёшку. Они стояли чуть в стороне и смотрели на происходящее с интересом.

— Вы четверо — старшие, — сказал я им. — Каждый берёт под себя одну-две группы. Не командуете — присматриваете. Следите, чтобы пацаны не разбежались, не заблудились и не нарвались на неприятности. Если что-то пойдёт не так — сразу ко мне или к Угрюмому. Справитесь?

— Справимся, — Антон кивнул за всех.

Через десять минут двор опустел. Пацаны разбежались по городу, унося с собой стопки листовок. Мои ребята ушли с ними.

Угрюмый подошёл ко мне.

— Тридцать ребят, — сказал он. — Думаешь, хватит?

— На первый раз — хватит. Посмотрим, как сработают. Если нормально — завтра добавим ещё.

— Мои по маршрутам раскинуты. Если кто из чужих сунется — разберёмся.

— Только без лишнего.

— Само собой.

— Саша, — голос Щуки. — Ты куда сейчас?

— К Елизарову. Дело есть.

— Подстраховка нужна?

— Нет. Елизаров свой.

Угрюмый кивнул. Я накинул тулуп и двинулся к центру. День обещал быть длинным.

* * *

Слуга провёл меня через просторные сени особняка Елизарова в кабинет на втором этаже. Данила Петрович сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел на меня таким взглядом, каким смотрят на человека, который задолжал денег и не отдаёт. Губы поджаты, брови сведены, пальцы барабанят по столешнице.

— Явился, — сказал он вместо приветствия. — А я уж думал, ты в столицу сбежал.

— Здравствуй, Данила Петрович.

— Здравствуй, здравствуй. Два дня, Веверин. Два дня я тебя жду. Туши лежат, все потребное закуплено, ящики готовы, мужики без дела слоняются — а тебя нет. Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?

Я молча прошёл к столу и сел на стул напротив. Елизаров продолжал сверлить меня взглядом.

— Я человек терпеливый, — продолжал он. — Но когда мне обещают и не делают — терпение кончается. Мы договорились, Веверин. Ты дал слово. А слово для купца — это…

— Данила Петрович, — я поднял руку, останавливая его. — Ты слышал, что на меня было покушение?

Он осёкся.

— Какое покушение?

— В моём трактире. На открытии. Нож в спину, прямо на кухне.Я тогда никому не сказал, потому что марку надо держать.

Елизаров моргнул. Пальцы перестали барабанить.

— Я ничего такого не слышал, — сказал он медленно. — Каким образом?

— Марго помнишь? Официантку? Наёмницей оказалась. Думаю, что Белозеров подослал, но доказательств нет. Ударила ножом, пока я тирамису собирал. Выжил чудом — Екатерина Вяземская предупредить успела.

— Мать твою… — Елизаров откинулся на спинку кресла. — И ты молчал?

— Некогда было говорить. После покушения наёмницу взяли, а потом её отравили прямо в подвале Управы. Я варил противоядие из подручных средств, чтобы ее вытащить. Она заговорила. Потом мы с посадником ездили брать посредника, который за всем этим стоит.

Елизаров слушал молча, не перебивая.

— Человека мы не взяли, — продолжал я. — Он сдох раньше, чем мы до него добрались. Зато нашли мальчишку девяти лет, которого этот ублюдок держал в яме под мельницей. Как заложника. Брат той самой наёмницы. Пацан умирал от чахотки. Я остался его вытаскивать.

— Веверин…

— Подожди. Ночью я пошёл в лес за травами для лекарства. Зимой, в мороз, в Чёртову падь. Там на нас напала волчья стая. Голов восемь, может, больше. Вожака я чеканом отоварил, остальных — мои люди. Двое раненых. Потом до утра варил зелье в церковной просвирне, вместе с местным попом и деревенским пропойцей. Мальчишку мы вытащили.

Я замолчал. Елизаров смотрел на меня так, будто видел впервые.

— И всё это, — добавил я, — из-за Белозёрова. Так что извини, Данила Петрович, что не пришёл вовремя. Был занят.

Елизаров провёл ладонью по лицу.

— Чёрт, — сказал он наконец. — Веверин, я ж не знал. Думал — загулял или забил на дело. А тут такое…

— Рану показать? На плече, от ножа. Или позвать Ярослава Соколова, он подтвердит. Он был со мной в том лесу.

— Княжич Соколов?

— Он самый.

Елизаров помолчал. Потом встал, подошёл к шкафу в углу и достал оттуда кувшин и две чарки. Налил обе до краёв, одну подвинул мне.

— Пей, — сказал он. — И я выпью. За то, что ты живой.

Мы выпили. Вино было хорошим — терпким, с приятным послевкусием. Елизаров знал толк в своём товаре.

— Значит, Белозёров, — купец поставил чарку на стол. — Я слышал, что он тебя не любит. Но чтобы убийц подсылать…

— Так.

— И посадник в курсе?

— В курсе, но он пока вслух не говорит, что это Белозеров. Сам понимаешь почему. Я тебе все это рассказываю, чтобы ты ничего про меня такого не думал. Надо ли говорить что мой рассказ только для твоих ушей?

Елизаров покачал головой.

— Веверин, я тебя уже за разгильдяя держал, когда ты не явился и пропал. Думал — молодой, борзый, язык без костей, а как до дела дойдёт — в кусты. А ты, выходит…

— Выходит, — я пожал плечами. — Так что насчёт хамона, Данила Петрович? Туши ещё годятся?

Он усмехнулся.

— Годятся. Ледник у меня хороший, там и месяц пролежат. Когда начнём?

— Сегодня. Прямо сейчас, если ты не против.

Елизаров встал и расхохотался.

— Не против. Вот теперь я вижу, что связался с правильным человеком. Ох, Сашка. Ну и жизнь ты живешь. Пока внукам рассказывать все будешь они у тебя постареют. Пошли, покажу, что приготовил. И расскажешь по дороге, как ты того вожака чеканом завалил. Люблю такие истории.

Мы вышли из кабинета, и я поймал себя на мысли, что этот день начался лучше, чем я ожидал.

* * *

Склад Елизарова встретил меня прохладой.

Просторное помещение с толстыми каменными стенами держало холод идеально. Вдоль стен тянулись прочные стеллажи, в углу громоздились мешки, а в центре, на длинных дубовых столах, лежали окорока. Два десятка отборных задних свиных ног.

Я подошёл ближе, чувствуя, как просыпается профессиональный азарт. Мясо было великолепным. Глубокий, рубиново-красный цвет мышечных волокон перемежался тонкими, как паутинка, прожилками жира — идеальная мраморность. Край каждого окорока венчал толстый слой белоснежного, плотного сала, которое при правильной ферментации приобретёт тот самый привкус и будет таять на языке. Свежий, чуть сладковатый запах качественной свинины говорил о том, что животные питались зерном, а кровь спустили безупречно.