Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр

— Подходите к бару! Берите чистую воду — бутилированную, заводскую, не из кувшинов! Идёте на улицу, за кафе, в туалеты. Пьёте по литру. Два пальца в рот. Рвота до чистой воды! Промываете желудки, пока яд не всосался целиком!

Лица вытянулись. Кто-то побледнел ещё сильнее, хотя казалось дальше некуда.

— Бармен! — я развернулся к стойке. Парень стоял за ней, вцепившись в край обеими руками. — Активированный уголь. Всё, что есть в аптечке, всё, что найдёшь в подсобке. Раздавай пачками. По десять таблеток на человека, разжевать и запить водой. После рвоты, не до!

Бармен кивнул, нырнул под стойку. Загремели ящики.

Невеста подняла голову. Лицо её было страшным — белое, с чёрными потёками туши, с красными, опухшими глазами. Но в глазах этих я увидел не только ужас. Там было кое-что ещё: злая, отчаянная решимость.

— Вы слышали лекаря! — крикнула она гостям голосом, сорванным до хрипа. — Все на улицу! Воду в руки! Кто не пойдёт — я лично засуну вам пальцы в глотку!

Хорошая невеста. Командный у нее голос, да и железная хватка. Умеет же управлять истерикой. Из таких получаются отличные старшие медсёстры.

Гостей прорвало. Они хлынули к бару, расхватывая бутылки с водой, толкаясь и крича, и через минуту зал наполовину опустел — люди ломились к выходам, к туалетам, за угол здания. Из-за двери донеслись звуки, описывать которые в медицинской литературе принято эвфемизмами, а в реальности они звучат так, как звучат: мучительно, мокро, страшно.

Вероника вернулась. Телефон сунут в карман, руки свободны.

— Три бригады выехали, — сказала она, опускаясь на колени рядом с матерью невесты. Проверила пульс на лучевой, нахмурилась. — Ближайшая — из Покрова, сорок минут. Остальные — из Петушков и Лакинска, час.

Сорок минут. В условиях реанимации сорок минут — это вечность, за которую можно провести полостную операцию. В условиях придорожного кафе, на полу, в луже рвоты и разлитой водки, без единого шприца.

Сорок минут означали, что мы одни.

— Помоги с этой, — сказал я, кивнув на женщину в ступоре, чьё дыхание снова начинало замедляться. — Контролируй частоту. Если ниже шести — дыши за неё. Я займусь остальными.

Вероника кивнула. Опустилась рядом с пациенткой и положила ладонь ей на грудную клетку, считая вдохи.

Я проверил мать невесты. Пальцы… Сонар выхватил слабое, робкое расширение лучевой артерии. Нитроглицерин работал. Медленно, недостаточно, но кровь начала просачиваться в капиллярную сеть, и самые кончики пальцев — указательный и средний — из чёрных стали тёмно-синими. Ещё не жизнь, но уже не смерть. Пограничное состояние, в котором ткани решают, на чью сторону встать.

Я дал ей ещё одну дозу спрея. Третью. Давление просядет, возможна ортостатическая гипотензия, но когда выбор между низким давлением и ампутацией кисти — выбор очевиден.

Подросток. Я добрался до него. Мальчишка сидел на полу, привалившись к ножке стола, и его трясло мелкой дрожью. Бледный, с кругами под глазами, но рвота прекратилась, и взгляд, хоть и мутный, фокусировался на мне.

— Как зовут? — спросил я, щупая пульс.

— Д-Данил, — выдавил он.

— Данил, ты молодец. Организм сам делает то, что нужно. Сейчас выпьешь воды и ещё раз вырвешь, ладно?

Он кивнул. Зубы стучали.

Я влил в него пол-литра воды и десять таблеток угля. Парень послушно проглотил, и через минуту желудок вывернулся снова — на этот раз чёрной жижей, и я убедился, что уголь абсорбирует всё, до чего дотянется.

У Витька судороги ослабевали. Из генерализованных перешли в фокальные, дёргались только руки, и парни в спортивных костюмах держали его уверенно, молча, с бледными лицами и стиснутыми челюстями. Жгут между зубов был мокрым от слюны и крови, но держал.

Пульс — сто сорок. Температура — не снижалась. Всё, что я мог, это ждать. Ждать, пока яд начнёт распадаться, пока печень включит детоксикацию, пока организм сделает свою работу.

Мы работали. В грязи, на коленях, на полу, заляпанном массами и опрокинутыми блюдами. Вероника дышала за женщину в ступоре — пять секунд вдох, пять секунд пауза, монотонный ритм, от которого сводило челюсти и мутнело в глазах.

Я курсировал между телами, проверяя пульсы, корректируя положения, давая уголь и воду тем, кто мог глотать.

Двадцать минут. Двадцать пять. Тридцать.

Мы делали всё правильно. Я знал это. Каждое действие — по протоколу, каждое решение — единственно возможное в данных условиях. Но я также знал другое: мы проигрывали времени.

Токсин в крови, уже всосавшийся, продолжал работать, и в отсутствие капельниц, антидота и реанимационного оборудования я мог только латать дыры, пока плотину не снесёт целиком.

Пульс матери невесты — пятьдесят два. Падает. Нитроглицерин обрушил давление. Я щупал нитевидную ниточку на запястье, считая удары и пересчитывая в уме — систолическое, вероятно, восемьдесят. Может, семьдесят пять. Гипотензия. Расплата за спасённые пальцы.

И в этот момент, сквозь гул крови в ушах и стоны в зале, сквозь хрипы Витька и шёпот Вероники, считавшей вдохи.

Сквозь всё это прорезался звук снаружи.

Я поднял голову.

Визг тормозов. Долгий, протяжный, тянущий за нервы, как вытягивают нитку из живой ткани. Шины многотонной машины по мокрому асфальту — этот звук нельзя спутать. Тяжёлый транспорт. Фура.

Потом — удар.

Чудовищный, глухой, — удар сминаемого металла, от которого задрожал пол в кафе. Стаканы на полке за стойкой бара зазвенели, один упал и разбился, и осколки разлетелись по стойке, сверкнув в свете ламп.

Звон стекла. Много стекла. Лобовые, боковые, задние — десятки квадратных метров автомобильного стекла, рассыпавшегося в крошку.

И крики. Далёкие, приглушённые стенами кафе, но отчётливые. Людские крики.

Я замер с рукой на запястье женщины.

Дальнобойщики. Мужики, сидевшие вдоль окон. Когда я входил в это кафе видел как они ели, молчали. Видимо пора было ехать, они расплатились и ушли. Минут пятнадцать назад. Может, двадцать. Сели в свои кабины, завели моторы и выехали на трассу.

Неужели?.. Яд. Добрался и до них. За это время он только начинал всасываться в их кровь.

Мидриаз за рулём фуры на скорости девяносто километров в час. Галлюцинации. Судороги. Потеря сознания. Двадцать тонн стали и груза, летящие по мокрому асфальту без управления.

Я выпустил запястье женщины.

— Ника, — сказал я. Голос был ровным, и эта ровность стоила мне усилия, равного двенадцатичасовой операции. — Держи пульс. Если упадёт ниже сорока пяти — брызни ей в рот ещё дозу нитроглицерина. Нет, отставить. Наоборот — подними ей ноги, скрути валик из куртки. Давление. Держи давление.

Вероника кивнула. Глаза её были огромными, тёмными, но руки не дрожали.

Я встал и пошёл к двери.

Вышел на крыльцо.

Холодный ветер ударил в мокрое от пота лицо, и я вдохнул сырой, густой воздух, пахнущий дизелем и талым снегом. После духоты кафе он показался ледяным, обжигающим, и лёгкие сжались.

В тумане, метрах в четырёхстах по трассе, на перекрёстке, где съезд к комплексу вливался в основную дорогу, разворачивался ад.

Фура, длинномер с синим тентом, лежала на боку, перегородив обе полосы. Кабина смята, скручена штопором, и из-под капота поднимался густой чёрный дым, подсвеченный снизу тусклым оранжевым мерцанием.

Перед фурой, вдавленный в отбойник, стоял белый микроавтобус — вернее то, что от него осталось: крыша вмята до уровня окон, борт разорван, и сквозь рваный металл виднелись покорёженные сиденья.

Ещё две легковушки разбросало по обочинам — одна застыла в кювете, вторая упёрлась капотом в бетонный столб, и пар из разорванного радиатора смешивался с дымом фуры, образуя мутное, жёлто-серое облако, висевшее над перекрёстком, как газовая гангрена над раной.

Клаксоны выли. Монотонный, непрерывный, механический вой, лишённый человеческой интонации и оттого ещё более жуткий. И сквозь этот вой пробивались крики — живые, хриплые, с рваными паузами. Люди в металле. Зажатые, переломанные, задыхающиеся.