Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр

Я посмотрел на свои руки.

Они дрожали. Мелко и часто. Это был адреналиновый тремор, стандартная физиологическая реакция, которую я останавливал тысячи раз, когда входил в операционную. Сейчас руки тряслись, и на костяшках ещё оставались пятна грязи и крови из кафе.

Я стиснул зубы. Сжал кулаки, разжал. Тремор унялся — не полностью, но достаточно, чтобы пальцы слушались.

Телефон. Карман куртки. Экран засветился, и я набрал номер, глядя на дым над перекрёстком. Гудок. Второй.

— МЧС, оперативный дежурный, слушаю.

— Трасса М-12, — сказал я, и голос мой звучал так ровно, без единого лишнего слова. — Придорожный комплекс «Уют», километр сто восемьдесят шесть. Массовое отравление нейротоксином в кафе, четверо тяжёлых. На перекрёстке у съезда — крупное ДТП. Фура, микроавтобус, минимум две легковых. Есть задымление кабины, есть пострадавшие в зажатии. Нужна санавиация и бригада деблокирования. Код красный. Зона массового поражения.

Пауза на том конце длилась секунду. Профессиональную секунду, в которую дежурный оценивал и классифицировал.

— Принял. Вертолёт поднимаем. Оставайтесь на связи.

Я убрал телефон в карман и шагнул с крыльца.

Глава 16

Я побежал.

Куртка расстёгнута, полы хлопали по бёдрам, кроссовки чавкали по мокрому асфальту, и холодный мартовский воздух резал лёгкие с каждым вдохом. Запах нарастал, слой за слоем, по мере приближения к перекрёстку: сначала горелая резина, едкая, химическая, въедающаяся в слизистую.

Запах катастрофы. Я различал его компоненты, как патологоанатом различает слои повреждений на вскрытии: каждый элемент — отдельная травма, отдельный механизм, отдельная жертва.

Сонар я включил на минималках. Лёгкое гудение в затылке, фоновый режим, пассивное сканирование. После Лондона мой резерв Искры напоминал банковский счёт после развода — формально не пуст, но каждая трата требовала обоснования.

Перекрёсток открылся передо мной, как операционная рана. Широко и безжалостно во всей своей клинической неприглядности.

Фура лежала на правом боку, перегородив обе полосы. Синий тент лопнул, и из разрыва высыпались картонные коробки, раскиданные по асфальту, как органы из вспоротой брюшной полости.

Кабина скручена, лобовое стекло осыпалось, и из-под смятого капота поднимался чёрный дым, подсвеченный снизу тусклым оранжевым мерцанием.

Не открытый огонь… пока.

Тлеющая проводка, перегретый движок. Но дым густел, и времени до вспышки оставалось столько же, сколько до фибрилляции при остром инфаркте: неизвестно, может минута, может десять, а может и прямо сейчас.

Белый микроавтобус вмят в отбойник метрах в двадцати впереди фуры. Передняя часть — всмятку, как смятая алюминиевая банка, капот вдавлен в салон до второго ряда сидений.

Задняя половина уцелела — относительно, насколько слово «уцелела» применимо к транспорту, по которому прошлись двадцать тонн стали на скорости.

Две легковушки. Первая — серебристый седан, лежавший в кювете на крыше, колёсами вверх, и из-под днища капала какая-то жидкость — бензин или масло, в тумане не разобрать. Вторая — тёмно-синий универсал, обнявший бетонный столб капотом так плотно, что металл и бетон срослись в единую конструкцию.

Вокруг тарахтели стоящие машины. Вереница, уходящая в обе стороны, в туман, и водители выбирались из салонов, некоторые бежали к месту аварии, некоторые стояли и снимали на телефоны.

— Фырк, — позвал я мысленно, и голос в голове прозвучал резче, чем хотелось. — Сканируй металл. Ищи живых. Трупы пропускаем, на них нет времени.

Бурундук был рядом, невидимый, в астральной форме, и я ощущал его присутствие на плече. Фырк молчал две секунды, сканируя, и по нити привязки хлынул поток данных — холодный, бесстрастный, профессиональный. Мой фамильяр умел отключать эмоции, когда требовалось, и за это я ценил его больше, чем за любой сарказм.

— Легковушка в кювете — пусто, — передал он. — Водитель выбрался сам, стоит на обочине, держится за голову. Жить будет.

Хорошо. Минус один объект.

— Легковушка у столба — двое. Водитель… остывает, двуногий. Рулевая колонка прошла насквозь. Тут уже ничего. Пассажирка сзади — жива, пульс есть, но слабый, частый. Дышит плохо.

Ближайший объект. Шанс на немедленную помощь.

— Микроавтобус… — Фырк замолчал на мгновение, и по нити привязки просочилось что-то, чего я от него не ожидал: физическая дурнота. — Там мясо, двуногий. Передние два ряда… не хочу описывать. Но шестеро дышат. В задней части. Зажаты, стонут, но живые.

Шестеро. В зажатии. Без гидравлических ножниц не достать.

Я побежал к легковушке у столба.

Тёмно-синий универсал обнял бетонный столб с такой силой, что передние стойки сложились внутрь, а рулевая колонка пробила водителя насквозь, пригвоздив его к сиденью.

Мужчина лет пятидесяти, в рабочей куртке, с лицом, залитым кровью из рассечённого лба. Глаза открыты, зрачки неподвижны, расширены максимально. Мёртв. Давно — минут пять, может больше. Травма, несовместимая с жизнью, даже окажись здесь вся реанимация Покровской больницы.

Я перешагнул через осколки лобового стекла и обошёл машину.

Заднее боковое окно треснуло, но держалось, покрытое сетью трещин, как роговица при кератоконусе. Сквозь мутное стекло я разглядел силуэт — пожилая женщина, мелкая, в тёмном пальто и платке.

Она была в сознании, и это само по себе было чудом, но сознание это выражалось в одном: рот открывался и закрывался, судорожно, ритмично, как у рыбы, выброшенной на берег. Синюшные губы хватали воздух и не могли набрать.

Я ударил локтем в стекло. Острая боль прошла по предплечью, стекло осыпалось мелкими кубиками, и в лицо пахнуло теплом салона, смешанным с запахом крови и экскриментов. Бабушка посмотрела на меня расширенными глазами, в которых плескался первобытный ужас задыхающегося существа.

Рука внутрь. Сонар — короткий, прицельный импульс. Экономия, экономия, каждая капля Искры на счету.

Картина развернулась мгновенно: рёбра — четвёртое и пятое справа, оскольчатый перелом, один фрагмент сместился внутрь и пробил висцеральную плевру. Воздух из лёгкого шёл в плевральную полость и не мог выйти обратно — клапанный механизм, классический напряжённый пневмоторакс.

С каждым вдохом давление в грудной клетке росло, лёгкое сжималось, средостение смещалось влево, поджимая сердце. Ещё пять минут и компрессия остановит венозный возврат. Остановка сердца. Смерть.

Мне нужна была игла. Толстая, длинная, полая — игла Дюфо, стандарт экстренной декомпрессии. Которой у меня, разумеется, не было. Как не было ничего, кроме голых рук и содержимого карманов.

Карманы. Я сунул руку в куртку и нащупал авторучку. Дорогую, металлическую. Привычка таскать такое с собой. Мало ли где придется расписаться лекарю.

Корпус авторучки. Полый, цилиндрический, диаметр три миллиметра. Не игла Дюфо, но принцип тот же: трубка, вставленная в плевральную полость, создаёт канал для выхода воздуха. Импровизированный дренаж. Из учебника по медицине катастроф, написанного для условий, когда нет ничего.

Я выдернул стержень, выбросил, оставив пустой корпус. Пальцы тряслись, и я сжал трубку зубами на секунду, успокаивая руки.

— Мне нужен антисептик! — крикнул я, обернувшись. Водитель седана из кювета стоял на обочине, держась за рассечённый лоб, и пялился на меня. — Водка, спирт, одеколон — что угодно! Быстро!

Мужик мигнул. Потом развернулся, побежал к машинам, и через полминуты вернулся с початой бутылкой дешёвой водки. Руки у него тоже тряслись, но бутылку он протянул уверенно.

Я плеснул водку на корпус авторучки. Плеснул на пальцы. Плеснул на кожу бабушки — на правую половину грудной клетки, второе межреберье, среднеключичная линия. Точка введения.

Бабушка смотрела на меня и хрипела. Синева с губ расползлась на подбородок и скулы. Минута, может две.

— Потерпите, — сказал я, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидал. Так говорят с детьми перед болезненной процедурой, и в этом не было снисхождения — только честность. — Будет больно. Коротко. Потом сможете дышать.