Лекарь Империи 18 (СИ) - Лиманский Александр

Но стоит снять давление, освободить ноги и миоглобин хлынет в кровоток, как прорвавшаяся плотина. Почки забьются за час. Острая почечная недостаточность. Гиперкалиемия. Остановка сердца.

Освободить, значит, убить.

— Не тяните их! — крикнул я, и голос мой резанул по салону, остановив фельдшера, уже потянувшегося к каркасу кресла. — У двоих синдром длительного сдавливания. Краш-синдром. Освободим без подготовки — токсины убьют почки за час!

Фельдшер отдёрнул руки, как от раскалённого железа.

— Что делать? — спросил он.

— Ждём МЧС с гидравликой. Они разрежут металл аккуратно, мы будем контролировать освобождение, медленно, посегментно. А пока — обезболивайте и капайте. Физраствор, максимальная скорость. Нам нужно разбавить кровь до того, как снимем давление, создать объём для вымывания миоглобина.

Я протянул руку назад, и снаружи в неё вложили капельницу — пакет физраствора, система, катетер. Кто-то из бригады уже понял ритм и работал на опережение. Хорошие ребята.

Все они были хорошие — и покровские, и петушкинские.

Провинциальная медицина, нищая, на разбитых «Газелях», с зарплатами, за которые в Москве не стали бы мыть полы, но живая, настоящая, умеющая работать в грязи и крови.

Я поставил катетер первому мужчине — в локтевую вену, восемнадцатый калибр, с первой попытки, несмотря на то, что вены спались от шока и руки мои были в чужой крови и грязи. Капельница пошла. Физраствор полился в вену, разбавляя кровь, создавая буфер против грядущего выброса миоглобина.

— Обезбол! — скомандовал я фельдшеру. — Кеторол внутривенно, потом трамадол, если не хватит. По протоколу.

Фельдшер закивал, доставая ампулы.

Второй мужчина — та же картина, зажатые ноги, та же угроза. Ему тоже поставили капельницу и обезболили.

Женщина с девочкой — придавлены сверху, но ноги свободны. Здесь краш-синдрома нет, но девочка кричала, и мать пыталась обнять её одной рукой, потому что вторая была вывернута под неестественным углом — вывих плечевого сустава, по всей видимости.

Я добрался до них. Девочка увидела моё лицо — чужое, в крови, с воспалёнными глазами — и завизжала громче.

— Тихо, маленькая, — сказал я, и голос мой переключился на другой регистр, мягкий, низкий, тот, которым разговаривают с детьми в приёмном покое. — Я лекарь. Сейчас мама перестанет болеть.

Я послал импульс Искры в плечевой сустав женщины — точечный, обезболивающий, и она охнула, расслабилась, и крик перешёл в сдавленный стон. Девочка замолчала, глядя на меня круглыми глазами, полными слёз.

Студенты на полу — ушибы, ссадины, у парня — закрытый перелом предплечья, у девушки — рассечение на лбу и, вероятно, сотрясение. Средняя тяжесть. Им повезло — чемоданы приняли на себя основной удар и сработали как подушки безопасности.

Я раздавал команды, и фельдшеры работали, как операционная бригада на пятой минуте экстренного вмешательства: молча, быстро, с минимумом слов. Капельницы ставились в руки, торчавшие из-под металла.

Шприцы с обезболивающим входили в вены. Жгуты фиксировали переломы. Я прикладывал Искру к самым тяжёлым — крохотными порциями, по капле, поддерживая сознание и купируя болевой шок. Резерв таял, и Фырк молча считал остаток, транслируя мне цифры, как анестезиолог транслирует давление.

Мужчина с зажатыми ногами схватил меня за руку. Крепко, мокрыми, горячими пальцами, и я почувствовал, как его ладонь дрожит.

— Господин лекарь, — прохрипел он. — Ноги… я их не чувствую. Доктор, я не чувствую ног.

— Это обезболивающее, — соврал я. Профессионально, уверенно, глядя ему в глаза. — Скоро чувствительность вернётся. Лежите спокойно.

Он кивнул. Поверил. Или захотел поверить — что в данных обстоятельствах одно и то же. Я не убрал его руку, и он держался за меня, как тонущий за канат, и я позволил ему это, потому что иногда рука живого человека — это всё, что стоит между пациентом и паникой.

Снаружи нарастал вой сирен. Много сирен — тяжёлых, низких, не скоропомощных. МЧС. Гидравлика, ножницы, домкраты. Кавалерия, опаздывающая, как всегда, но всё-таки прибывающая.

— Держитесь, — сказал я мужчине. — Скоро вас достанут.

Я осторожно высвободил руку, сжал его пальцы коротким пожатием и полез к выходу.

Фура.

Она лежала на боку, и чёрный дым из-под капота стал гуще. Я чувствовал его на языке — горький и маслянистый. Пламени по-прежнему не было видно, но оранжевое мерцание снизу усилилось, и времени на раскачку не оставалось.

Пациенты в микроавтобусе были зафиксированы, обезболены, капались. Четыре фельдшера работали в связке, и моё присутствие там больше не требовалось. МЧСники уже выгружали гидравлические ножницы из жёлто-красного «КамАЗа», подъехавшего с мигалками. Я показал старшему расчёта на микроавтобус, в двух словах объяснил про краш-синдром и необходимость медленной деблокировки, убедился, что он понял, и пошёл к фуре.

Обледенелая решётка радиатора послужила лестницей. Я подтянулся на руках, упёрся коленом в перекошенную подножку и влез на бок кабины. Сверху открылась перевёрнутая панорама: лобовое стекло осыпалось, и через зияющую раму была видна внутренность кабины — перевёрнутая, как отражение в кривом зеркале.

Водитель висел на ремнях безопасности.

Крупный мужик, бритоголовый, в клетчатой рубахе, какую я видел на дальнобойщиках в кафе. Ремень врезался в грудь и плечо, удерживая тело под углом, и голова свисала набок.

— Фырк, — позвал я мысленно. — Что там? Внутреннее кровотечение? Разрыв селезёнки?

Бурундук появился рядом, на обледенелом крыле. Полупрозрачный, серьёзный, с прижатыми ушами.

— Двуногий, — передал он, и в мысленном голосе его звучало что-то, чего я не слышал раньше. Растерянность. — У него аура целая. Органы целы. Все до единого. Он не от удара умирает.

Я перегнулся через раму лобового стекла. Достал телефон, включил фонарик и направил луч в лицо водителю.

И замер.

Водитель не стонал. Не хрипел от переломов, не корчился от боли в раздавленных конечностях. Тело его билось мелкой, ритмичной дрожью — знакомой, отработанной, той самой, которую я наблюдал сорок минут назад на полу кафе.

Миоклонические судороги. Изо рта текла розовая пена, скапливаясь в складках ремня безопасности. Глаза были открыты — широко, неестественно, и в луче фонарика я увидел зрачки.

Чёрные. Огромные. Занимающие всю радужку. Не реагирующие на свет.

Мидриаз.

Кожа лица — серо-синяя, с мраморным рисунком, какой бывает при централизации кровообращения, когда организм жертвует периферией ради сердца и мозга.

Я знал эти симптомы. Видел их на полу придорожного кафе, в луже разлитой водки, когда мужик по имени Витёк рвал на себе рубашку и кричал про жуков под кожей.

Это был другой диагноз.

Водитель фуры, разнёсшей перекрёсток, сидел в кафе «Уют» вместе с остальными дальнобойщиками, молча ел борщ, расплатился, вышел, сел в кабину и выехал на трассу.

А через минуту яд, всосавшийся из желудка в кровь, добрался до мозга и ударил. Мидриаз, галлюцинации, судороги — всё то же самое, что у Витька, только за рулём ускоряющейся двадцатитонной фуры.

Я медленно выпрямился.

Ветер бил в лицо. Туман наползал с полей, скрывая горизонт. Трасса уходила в обе стороны, и на ней стояли машины — длинная, бесконечная вереница, запертая аварией. Клаксоны гудели, люди выходили на обочину.

Дальнобойщиков в кафе было пятеро. Один лежал подо мной в кабине с мидриазом и судорогами. Четверо других уехали раньше. На своих фурах. По этой же трассе. В обе стороны.

Четыре двадцатитонных бомбы на колёсах, управляемых водителями с ядом в крови. Где-то на М-12, между Москвой и Нижним Новгородом, прямо сейчас.

— Твою мать… — произнёс я вслух. — Это не просто авария. Он точно тоже отравлен.

А он ведь сидел и обедал не один. А это значит сейчас на трассе есть еще дальнобойщики с отравлением!

Глава 17

Мысль работала с холодной точностью калькулятора, пока тело цеплялось за обледенелую решётку радиатора перевёрнутой фуры. Они выходили из кафе, пока мы с Вероникой доедали борщ. Расплачивались, натягивали куртки, выходили на парковку.