Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Фырк разочарованно фыркнул.

— Я ещё не закончил, — оборвал его я. — Дальше самое интересное.

Я провёл пальцем по следующему абзацу, тому самому, дважды подчёркнутому красным. Строки, ради которых стоило спускаться в этот подвал.

— «Вывод», — прочитал я, и голос мой стал тише, потому что слова, ложившиеся на язык, были не просто записями покойного профессора. Они были моим диагнозом. — «Дар, привязанный к нейронной сети, не может испариться физически, если субъект жив. Закон сохранения энергии. Астральная составляющая Искры, это не отдельная субстанция, а модуляция нервного сигнала, перманентно встроенная в архитектуру мозга. Следовательно, дар не исчез. Он ушёл в глубокое затухание. Защитная реакция повреждённой системы. Мозг отключает повреждённый модуль, чтобы сохранить целостность остального».

Я закрыл фолиант. Мои руки легли на потрескавшуюся кожу обложки, и я почувствовал, как пальцы мелко дрожат. Это адреналин.

Сонар не сгорел.

Два слова, перевернувшие всё. Он заснул. Ушёл в глухую оборону после токсической комы и ментального ледника, замуровался внутри повреждённой нейронной сети, лёг на дно и отказался выходить на связь.

Спячка.

А из спячки можно разбудить.

Я поднял глаза на Фырка. Бурундук сидел на столе, обхватив передними лапками свой хвост, и смотрел на меня. В его взгляде мешались недоверие, осторожная надежда и привычный скептицизм трёхсотлетнего духа, повидавшего слишком много чудес, чтобы верить в них безоговорочно.

— Знаешь, двуногий, — произнёс он медленно, — в этом есть логика.

Он отпустил хвост. Поднял заднюю лапку и задумчиво почесал за ухом.

— Вспомнить меня, — продолжил он. — Когда я первый раз материализовался в клетке Демидова, меня чуть наизнанку не вывернуло. Я думал, это всё, конец, сдохну от натуги. Триста лет в астрале, а тут на́ тебе, плоть, гравитация, вся эта ваша двуногая физика. Каждый атом моего тела орал, что так нельзя, что законы мироздания нарушены и сейчас меня размажет по стенке.

Он замолчал. Опустил лапку. Глаза его стали серьёзными.

— А сейчас? Щёлк и я тут. Орехи грызу, от пыли чихаю. Мышца, долго не сокращавшаяся, должна вспомнить, как работать. Вопрос не «может ли она», а «сколько попыток понадобится».

Аналогия была грубой, лишённой медицинской терминологии, но при этом абсолютно точной.

Реабилитация.

Слово, знакомое каждому врачу. Инсультные больные, потерявшие речь, заново медленно и мучительно учатся говорить. Пациенты после спинальной травмы, не чувствующие ног, заново учатся шевелить пальцами. Нейропластичность, это способность мозга перестраивать повреждённые связи, прокладывать обходные пути и находить новые маршруты к утраченным функциям.

Я знал об этом всё. Я учил этому ординаторов. И видел, как парализованные люди делают первый шаг после шести месяцев в инвалидном кресле. Но ни разу не применил эту логику к себе.

Потому что проще было отчаяться. Проще было лежать в темноте и считать потери. Проще было повторять «сгорел, сгорел, сгорел», чем допустить мысль о том, что дар просто уснул и ждёт, когда его разбудят.

Лекарь, исцели себя сам. Древнейшая заповедь, невыполнимая в девяноста процентах случаев, потому что врачи традиционно худшие пациенты.

— Ты прав, — сказал я Фырку.

— Я всегда прав, — поправил Фырк с достоинством.

— Это как реабилитация после инсульта, — продолжил я, пропуская его ремарку мимо ушей. — Нейроны мертвы, но соседние берут на себя их функцию. Нужна ежедневная, настойчивая стимуляция. Мозг не починится сам, если его не заставить работать.

— Ну-ка, — Фырк пристально посмотрел на меня, — Попробуй сейчас. Давай, напряги свою астральную извилину. Прямо здесь, прямо сейчас. Чего тянуть?

Я посмотрел на него. Потом на стол, на стеллажи и снова на Фырка.

— Здесь?

— А где? В операционной, при свидетелях? Здесь тихо, пусто и никто не мешает. Давай, двуногий. Закрой глаза и тянись.

Я закрыл глаза.

Знакомая, ровная темнота. Это была не просто темнота закрытых век. Это была темнота молчащего Сонара, пустое пространство там, где раньше расцветали контуры чужих тел, пульсировали сосуды и мерцали опухоли.

Я потянулся.

Привычным внутренним движением, заученным за полгода тренировок. Тем движением, от которого раньше на внутреннем экране вспыхивала золотистая сеть, и мир становился прозрачным. Потянулся к источнику, к тому месту внутри черепной коробки, где жил Сонар.

Ничего.

Я потянулся ещё раз. Сильнее, настойчивее, вкладывая в усилие всё, что было, волю, концентрацию, упрямство.

Снова ноль.

Третья попытка. Отчаянная, злая, с оскаленными зубами и сжатыми кулаками, лежащими на коленях.

Пустота. Чернота. Глухой, мёртвый экран.

Тихо.

Я выдохнул. Открыл глаза. Руки мелко тряслись от напряжения и злости на самого себя.

— Ноль, — сказал я. — Тишина.

Фырк посмотрел на меня. На его мордочке промелькнуло скорее нетерпение.

— Эх, молодёжь, — произнёс он с тяжким вздохом. — Всему вас учить надо.

И мгновенно, не дав мне опомниться, он рассыпался.

Материальное тело бурундука беззвучно и мгновенно взорвалось мелкой синеватой пылью, словно кто-то щёлкнул пальцами и выключил гравитацию. Пыль взвилась, закрутилась спиралью, блеснула в свете фонарика ртутным, потусторонним блеском и ударила мне в грудь.

Ощущение было знакомым и оглушающим одновременно. Горячая волна, прокатившаяся от солнечного сплетения вверх по позвоночнику, вспыхнувшая в затылке и разлившаяся по всей черепной коробке тёплым, звенящим гулом. Симбиотическая форма, та, в которой Фырк существовал внутри моей нервной системы, сросшись с астральными каналами, деля со мной кровоток, дыхание и мысли.

Он вернулся внутрь.

— Ты что творишь, блохастый⁈ — рявкнул я, схватившись за грудь. Сердце колотилось, рефлекторная тахикардия на внезапный стресс. — Предупреждать надо!

Родной, ехидный голос Фырка зазвучал в голове, резонирующий прямо в слуховой коре, минуя барабанные перепонки. Голос, по которому я, оказывается, скучал больше, чем готов был признать.

— Не ной, двуногий. Я буду костылём. Давай, опирайся на мою нить и пробуй ещё раз. Со мной.

Я почувствовал его внутри. Тёплое присутствие, протянувшееся вдоль спинного мозга, оплетающее нейронные узлы и упирающееся в самое ядро того места, где раньше жил Сонар.

Фырк не просто вернулся в симбиотическую форму, он лёг рядом с мёртвой зоной. Свернулся вокруг неё, и начал гнать по каналам свою слабую, древнюю энергию.

— Используй меня как проводник, — голос его в моей голове стал серьёзным, лишённым обычной бравады. — Мой астрал к твоим нейронам. Мой импульс по твоим каналам. Я подтолкну. Ты поймай.

Я закрыл глаза.

Темнота. Та же самая. Глухая и чёрная. Она была плотнее обычного.

Но в этот раз не мёртвая. Где-то на периферии, на самом краю внутреннего восприятия, ощущалось движение. Едва уловимое, зыбкое, похожее на рябь.

Фырк. Его энергия и астральная нить, дрожащая внутри моих нейронных каналов и пробующая на прочность стены спячки.

Я потянулся.

К Фырку и его нити. Нашёл её, ухватился, и по этой направляющей нити в темноте пещеры я двинулся внутрь. Глубже. Туда, где жил Сонар и где раньше вспыхивал золотой свет, а теперь зияла чернота.

Тишина.

Тишина.

Тишина — и вдруг…

Вспышка.

На долю секунды, на такое краткое мгновение, что сознание едва успело его зафиксировать. В черноте вспыхнул свет. Тусклый, дрожащий и еле различимый. Слабый золотистый контур, проступивший из тьмы: прямоугольная форма.

Стол. Стол передо мной, увиденный не глазами, а Сонаром. Сквозь закрытые веки, сквозь слой темноты и отчаяния.

И тут же погасло.

Чернота вернулась, хлынула обратно, затопила всё, и контур стола рассыпался.

Фырк выпрыгнул.

Горячая волна рванулась из груди наружу, синеватая пыль взвилась с моей кожи, закрутилась в воздухе и сгустилась на столе, обретая форму. Лапы, хвост, уши. Фырк материализовался тяжело, мелко дрожа всем телом. Его бока ходили ходуном, уши прижались к голове, и чёрные бусины глаз ярче обычного мокро, лихорадочно блестели.