Как я съел ваши фаерболы 5 (СИ) - "Архимаг"

— Носи, — произнёс он. — Это память. В нём история твоей крови, девка. Всё, что от матери осталось.

Я стоял со свёртком в руках и, честно скажу, проникся. К местной родне я отношусь прагматично, но старик сорок лет таскал у сердца чужое наследство, не помня зачем. Это дорогого стоит. По-волчьи.

Диана смотрела на кристалл. Глаза её медленно разгорались.

Знакомым таким огоньком разгорались. Я этот огонёк видел тысячу раз, обычно за секунду до фразы «а оно сладенькое».

— Мелкая… — начал я.

Поздно.

Сестра закинула фамильную реликвию в рот и с хрустом прикусила клыками.

Коробка выпала у меня из рук. Что-то внутри неё обиженно звякнуло. Корней застыл с открытым ртом, и на его помолодевшем лице проступило выражение человека, в которого выстрелили из его же дробовика.

А Диана жевала.

Сосредоточенно, вдумчиво, склонив голову набок. Так менялы пробуют золотые монеты, а сомелье гоняют по нёбу вино за триста тысяч. Уши её шевелились в такт жевательным движениям. Цепочка свисала из уголка рта, покачиваясь.

Прошло секунды три. Веранда не дышала.

Наконец сестра выплюнула кристалл на ладонь. Целёхонький, надо отдать должное, жевала она аккуратно, с ювелирным контролем прикуса. Наследственное, полагаю.

— Тьфу, — вынесла она вердикт. — Ни капли маны. Ноль калорий. На вкус как старое стекло и пыль. Кто так реликвии делает?

— Ты… — Корней обрёл дар речи. Дар вернулся не весь, частями. — Ты… его… на зуб⁈ Материну память⁈ Древнюю… я его сорок лет… у сердца…

Голос его набирал обороты, как дизель перед атакой. Ещё секунда, и на веранду обрушился бы дедовский ор образца битвы под Выборгом, от которого в своё время, по легенде, глохли твари Бездны и трезвели интенданты.

Но Диана вдруг улыбнулась.

Легко и солнечно, как умеет только она. Потом тщательно вытерла обслюнявленный артефакт о подол платья, полюбовалась на просвет и надела цепочку на шею. Зелёный кристалл лёг ей на грудь и мягко засветился, попав в резонанс с аурой. Или просто обрадовался, что дегустация закончилась.

— Зато к глазам подходит идеально, — сообщила она. — И к моему боевому платью тоже. Спасибо, дедуль. Буду носить. Всегда-всегда.

Привстав на цыпочки, Мелкая чмокнула опешившего Корнея в щёку, подхватила свою охапку шёлка и унеслась в дом, напевая под нос что-то про демонов и новую гардеробную.

Хвост её победно мелькнул на повороте, словно флаг.

Дед стоял неподвижно секунд десять. Потом медленно потёр щёку, куда пришёлся поцелуй. Потом повернулся ко мне.

— Нет, ну ты видел? — в голосе его смешались возмущение, контузия и что-то подозрительно похожее на гордость. — На зуб! Реликвию! Я думал, она разрыдается, к груди прижмёт, как в кино. А она её сожрать попыталась!

— Продегустировать, — поправил я, поднимая уроненную коробку. — Сожрать это когда глотают. Тут была экспертиза.

— Экспертиза, — дед покачал головой и вдруг хрипло хохотнул. — Точно в мать пошла. Лилия, бывало, тоже вечно всякую дрянь в рот тащила. Гриб какой найдёт светящийся, корешок из Разлома, и туда же, на пробу. Андрей седел на глазах. Я ей говорю: «Дура, отравишься», а она смеётся: «Моё нутро само разберётся, что яд, а что закуска».

— Разбиралось?

— Ни разу не ошиблось.

Он выудил откуда-то из ящика с провизией банку солёных огурцов, свинтил крышку и с хрустом употребил один. Стратегическая закуска, как он это называл. Под неё у деда лучше думалось.

— Слышь, командир, — он протянул банку мне. — А в этой вашей Бездне огурцы солить можно? Условия позволяют?

— Батя говорит, там всё можно. Он туда уже кадку для бани отправил и три мешка укропа.

— Укроп это правильно, — одобрил Корней. — Укроп это стратегический ресурс. Ну, значит, не пропадёте.

Я взял огурец. Мы захрустели вдвоём, глядя на покосившийся двор, на кратер от Игорька и на титановый горшок у ворот, из которого обиженно торчала крона.

Инстинкты, подумал я, страшная вещь. Сильнее памяти, сильнее пафоса, сильнее сорока лет тумана в голове.

И передаются, зараза, безупречно.

Весь двор Логова напоминал перрон перед последним поездом.

Чемоданы стояли рядами на ковре из палых листьев. Между ними возвышался титановый горшок с Игорьком, который обиженно шелестел кроной, и клетка с орхидеей-росянкой Пушком, которая пыталась сожрать замок изнутри.

Стая высыпала провожать.

Первым подкатил… подошёл дед Корней. Стиснул мою ладонь своей, сухой и твёрдой, как приклад.

— Ну, командир, — сказал он, глядя мне в глаза прищуром. — Хороший был гарнизон. Жаль, крышу снесли. Четыре раза перестраивали, между прочим. Я считал.

— Пятый раз перестроишь без меня. Ты теперь тут старший по обороне.

— Обижаешь. У меня уже смета готова. Траншеи, огнемёты по периметру и бункер под баней. Всё как у людей.

Рядом с ним стояли Охотники. Кросс, Веста и Монолит, все трое в залатанной броне, отчищенной от следов божественной силы, которую я из них выкачал. Красные полосы визоров смотрели ровно и спокойно.

Корней нанял их охранять род Волковых. Официально, с контрактом и премиальными. Дед и межпространственные Охотники нашли общий язык за один вечер, на почве любви к укреплённым позициям и презрения к лишним разговорам.

Кросс кивнул мне. Один раз, коротко и по деловому.

— Будем нести службу честно, Альфа, — сказал он.

— Не забывайте, что Лиса девятихвостая в реестре угроз не значится, — уточнил я. — Она в реестре арендодателей.

— Принято. Лиса — союзный актив.

Веста склонила голову набок, и в динамике её шлема прорезалось что-то почти живое:

— Жаль, что вы улетаете, Волков. Вы были самым интересным образцом за последние двести миссий.

— Пиши письма, — разрешил я.

Монолит ничего не сказал. Просто погладил ствол своей аннигиляторной пушки. Для него это была всё равно что очень тёплая, эмоциональная речь.

Дальше пошло семейное.

Елена Викторовна молча вложила в руки своей дочери, Дианы-Водяной, увесистую аптечку нового образца. Целительница держалась строго, но пальцы её на секунду задержались на запястье дочери.

— Здесь всё, — сказала она. — на случай родов, лихорадки, отравления. И отдельный отсек пригодится, когда у этого идиота снова заболит правый бок.

— У меня не болит бок, — заметил я.

— Заболит, — пообещала Елена Викторовна тоном, не допускающим возражений. — У таких, как ты, всегда что-нибудь болит. Просто вы это жрёте раньше, чем почувствуете.

Спорить с тёщей себе дороже, даже полубогу.

Дядя Боря носился между чемоданами с Книгой Истины под мышкой, сверяя списки. Очки съехали на кончик носа, карандаш дымился.

— Так, самовар… есть. Укроп, три мешка… есть. Кадка банная… упакованна вчера. Ярик! — он вскинул голову. — А таможня там есть? Декларацию заполнять? У нас Пушок по документам проходит как «комнатное растение», а он вчера почтальона за штанину…

— Дядь Борь. Таможня Бездны — это я.

— А. Ну тогда ладно, — он успокоился и черкнул в списке. — «Досмотр пройден».

Лиза и Демид стояли у своего свежесваренного шедевра: временных ворот из стали и базальта, перекрывших дыру в заборе. Жестянка вытирала руки ветошью, Демид всё ещё скорбно косился на пятиградусный крен особняка.

— Не завали тут всё без меня, — сказала Лиза вместо прощания.

— Это моя реплика.

— Уже нет. Территория наша, реплики тоже.

Валерия подошла последней. Наша Паучиха выглядела безупречно даже среди чемоданов и палой листвы, а в её сапфировых глазах читалась лёгкая научная скорбь.

— Уезжают два ценнейших образца в моей карьере, — вздохнула она. — Я приготовила вам в дорогу набор колб. Если в Бездне встретится что-то с необычным метаболизмом, возьмите пробы. Пожалуйста. Подписанные и датированные.

— Лера, мы едем к моему отцу, а не в экспедицию.

— Твой отец — самый необычный метаболизм из всех возможных. Колба номер один — для него.