Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— За домом-то пойдут, а кормить их буду я, — Геркен не обернулся. — Сегодня в город войдут наёмные роты. Им наверняка обещали долю в добыче, и брать её они будут сами, а богаче наших домов в городе нет. Сотнику хватит двух тысяч, чтобы увести своих душегубов на соседнюю улицу, а таких отрядов не один и не два. У меня сегодня есть тридцать одна тысяча наличными, и если этого мало, расплачусь керосином со склада

— Заплатите одному, Александр Карлович, — возразил Есипов, — и к вечеру будут знать все остальные. Это не защита, а красная тряпка для быка. Вы их всех к нашим домам притащите.

— Как будто ваша затея с оружием хороша, — фыркнул Геркен. — Это объявление ещё погромче. Прибьёте один отряд, симбирцы в отместку сравняют с землёй весь квартал.

— Пусть ведёт Порфирий, — Есипов проигнорировал сказанное, не убирая ладони с листа. — А собираться будут в моём доме, и последнее слово тут за мной.

Боярин Панаев сидел у стены и до этой минуты не сказал ни слова. Он был моложе всех, женат на племяннице пропавшего князя и владел в городе тремя доходными домами.

— В этом доме моих людей не будет и в этой нелепой затее я участвовать не буду.

Мантуров поднял голову.

— С чего вы так?

— Верхнеуслонский луг.

В комнате повисла напряжённая тишина. Тяжбу за пойменный луг под Верхним Услоном две семьи вели несколько лет, и пропавший князь, решив её в пользу Есиповых, в тот же год поднял Панаевым межевой сбор. С тех пор прошло семь лет. Луг Есиповы косили каждое лето, и всё это не имело к сегодняшнему делу никакого отношения, но, как часто и бывает, старые обиды отравляли отношения в настоящем.

— Мальчишка!.. — Гурий Никитич хлопнул ладонью по листу. — Мальчишка, которому в этом доме…

— Тридцать четыре года, — Панаев не дал ему договорить. — И не передумаю. Говорю сразу, чтобы потом не спрашивали.

— Господа, — Геркен отошёл от окна и садиться не стал. — Предложение денег я убираю со стола в полночь. Договоритесь до этого часа хоть с кем-нибудь.

— У вас деньги, у нас имя.

— Имя ваше я слышу третий раз, а керосин на складе только у меня.

— Александр Карлович… — Мантуров попробовал вмешаться.

— Ваши деньги мне не указ, — Панаев посмотрел через комнату на Геркена. — Своих людей я обеспечиваю сам.

— Тогда сами и командуйте, если знаете как.

— Ради Бога!

— Господа! — Мантуров встал. — Одумайтесь. Нужно действовать сообща!

Его не услышали.

Порфирий ещё раз попытался вернуть разговор к теме, и потерпел поражение. В этот вечер он столкнулся с тем, что обязан был предусмотреть. Ополчение — это люди под чьей-то рукой, и рука должна быть одна. Претендентов оказалось трое, и каждый имел на то свой довод. Ни один из них не перевешивал: каждый считал решающим свой, а признать чужой означало стать вторым — последователем, а не лидером, и на это не пошёл никто. Спорили долго: сперва о том, кто главный, потом о том, чей прадед шёл в первых рядах при взятии Арска, потом опять о луге, потом опять о том, кто главный, а закончили тем, у чьей жены бюст красивее. Как беседа свернула к этой теме не понял никто.

К двум часам ночи за окнами пошёл характерный шум перемещения большого количества людей: по улице разводили взводы на постой, а патрули проверяли всех, кто попался им на глаза.

Порфирий отошёл к печи и остановился спиной к столу, погрузившись в мысли. В декабре, после объявления земельного указа, угрюмский Великий князь отвечал на вопросы газетчиков, и стенограмму перепечатали по всему Содружеству. Между делом, он тогда сказал, почему дворянский союз против него не соберётся. В этом сословии каждый считает первым себя, и потому дело не идёт дальше третьего совещания, где и начинается спор о том, чьё имя ставить в бумаге раньше. В Казани над этим смеялись всю зиму. Смеялись потому, что решили: сказано о чужих, о владимирских, ярославских и прочих недотёпах, которые не удержали своего положения и вольностей.

Сейчас смешно не было. Угрюмец отвёл дворянскому союзу три совещания. В Казани хватило и одного, чтобы разругаться и разойтись ни с чем.

За окном маршировали чужие солдаты, Есипов вспоминал, как его предки закладывали острог, Геркен озвучивал экономические показатели княжеств под властью Платонова, а Панаев смотрел в стену пустым взглядом. Человек, никогда не бывавший в этом доме, описал этот вечер за полгода до того, как он наступил.

В седьмом часу утра вернулся приказчик, посланный на разведку. Он доложил, что на перекрёстках повсюду уже дежурят чужие караулы.

Разошлись в восьмом часу и договорились сойтись завтра.

Днём повторно сходиться было незачем. Весь город оказался под контролем армии Симбирска, а на воротах управы висел приказ нового коменданта, требовавший сдать оружие в трёхдневный срок: за укрывательство отвечает хозяин двора. Вооружённые дворовые на своих улицах, пока в городе не было власти, назывались охраной домов. Те же люди, выступив против человека, покончившего с узурпатором и созвавшего дворянство к присяге, становились мятежниками. За мятеж отвечали поимённо и лишались дворянского титула.

Ополчение так и не собрали.

Десятого числа, задолго до полудня, Порфирий отнёс в комендатуру третью двустволку, надел мундир отставного майора, пролежавший без дела шесть лет, и пошёл в кремль вместе со всеми. У ворот он оказался в очереди третьим, за Геркеном и Панаевым, а Есипов пришёл раньше всех и стоял уже внутри, рассказывая всем и никому конкретно, что именно его предки основали Казань.

На надвратную башню я поднялся, когда через проём под ней шла четвёртая колонна.

Уцелела башня потому, что мои гвардейцы подорвали ворота, а не кладку над ними. Сверху открывалось поле до ольшаника, и оно шевелилось. К пробитым воротам тянулись пехотные коробки, между ними шли упряжки с орудиями, а следом ползла главная головная боль любой армии: обоз с припасами, рассчитанный на сорок суток осады и укомплектованный до последней лопаты.

Осада кончилась ещё до полудня, так и не состоявшись, и теперь этот обоз предстояло куда-то девать.

«Скучно», — сообщил Скальд, устраиваясь на зубце рядом со мной и складывая крылья с видом оскорблённого чиновника.

Тебе только показали захватывающее взятие города, — напомнил я. — Имей совесть.

«Вот именно. Работал глазами за двоих и не получил ни орешка. Я не жалуюсь, я ставлю тебя в известность, что редкая птица тонкого душевного устройства сидит на сквозняке и голодает».

Орехи на катере.

«Орехи на катере, катер на реке, а я здесь, — с горечью сообщил ворон. — Крупные хоть?»

Обижаешь.

«Тогда я, пожалуй, ещё немного потерплю».

В это утро мне оставалось только наблюдать, и роль эта была непривычной, зато позволяла отдохнуть.

Порядок в городе начался с виселицы — раньше, чем я ожидал.

Наёмныым отрядам Киндякова, как в таких случаях всегда и бывает, по уговору полагалась доля в добыче. Пункт этот понимают наёмники всегда одинаково: добыча — это то, что хранится в лавках и спрятано по сундукам взятого города. Казань взяли без их помощи, зато вошли они чуть ли не первыми, и разбираться в таких тонкостях никто из них не нанимался.

Двое арзамасских солдат удачи около полудня выбили дверь скобяной лавки, закрытой ещё до штурма. Хозяина её поколотили, чудо не зашибив. Вынесли два ящика с инструментами и через квартал попались патрулю симбирской дружины, потому что несли добычу в открытую и никуда не спешили.

Доложили об этом при мне, у арсенала, где Максимилиан Платонович с интересом разглядывал трофейные пулемёты.

— Ротный их выпорет, — Киндяков отмахнулся от посыльного. — Люди двое суток шли без сна, а город взят. Нервишки шалят, адреналин… Сутки пусть погуляют.

— И сегодня же к вечеру за город плотно возьмутся все остальные наёмники, — процедил я. — Каждый решит, что страшнее порки ему ничего не светит.