Слово чести (СИ) - Хай Алекс

Блеск драгоценностей у собравшихся гостей не уступал, пожалуй, и императорскому балу — а местами, подозреваю, и превосходил его.

Ибо публика собралась пёстрая. Несколько старых дворянских родов — увидев нас, они приветливо кивали, некоторые даже подходили поздороваться лично, что ещё год назад было бы немыслимо.

Купцы первой и второй гильдий, депутаты Думы, несколько сенаторов, военные в парадных мундирах, увешанных орденами, и даже представители духовенства — все они приняли приглашение авторитета. И, разумеется, многие из них были коллекционерами.

Среди этой публики я отметил представителей и другого типажа. Это явно были коллеги самого Дяди Кости — характерные лица, дорогие костюмы и неизменные элегантные спутницы, годившиеся им в дочери, а порой и во внучки.

Самойловых, впрочем, не было — я отметил это почти сразу, скользя взглядом по залу. Графиня всё ещё пребывала в Неаполе, отбывая назначенное супругом изгнание. Но на подносе для карточек в холле я заметил учтивую записку от графа с извинениями и пожеланиями успеха.

— Смотри-ка, — тихо шепнула мне Лена, кивнув в сторону дальнего угла зала. — Ковалёв и Осипов уже тут.

Я обернулся. Действительно, глава Гильдии и легендарный Грандмастер стояли вместе, о чём-то негромко беседуя — оба с бокалами шампанского. Их окружили несколько коллекционеров, и разговор явно шёл о сегодняшней главной интриге — «Сингулярности». Дядя Костя решил сохранить тайну и собирался показать драгоценность лишь сегодняшним вечером.

А потом я увидел Дервиза.

Он стоял чуть в стороне от основной толпы, у одной из витрин с другими экземплярами из коллекции Дяди Кости, разглядывая экспонаты с немного скучающим видом. Одет он был безупречно, как всегда, — и, как всегда, эта безупречность отдавала холодным расчётом, а не щегольством. Заметив меня, артефактор коротко, но уважительно кивнул — словно между нами не было подозрений в промышленном шпионаже.

Признаюсь, на один миг я засомневался, не надумал ли лишнего о коллеге. Но что-то в его взгляде и манере держаться подсказывало, что моя интуиция не ошибалась.

Только ошибись. Только дай мне повод — и я выведу тебя на чистую воду.

Приветственный фуршет постепенно заканчивался, и гости начали стягиваться в сторону распахнутых дверей соседнего зала, где, судя по доносившемуся оттуда приглушённому гулу, должна была состояться основная часть вечера.

Демонстрационный зал обставили по всем правилам музейного искусства — витрины тянулись по периметру, верхний свет приглушили, а зональные светильники направили так, чтобы выгодно подчёркивать грани и блики выставленных изделий.

Я узнал несколько прежних работ нашего Дома, приобретённых Дядей Костей за последние годы. Конечно, мне было приятно, что сегодня отдавали дань уважения не только отдельным сотрудникам Дома, но и всей истории нашей семьи.

Но всё внимание собравшихся приковывал центр зала, где на возвышении, укрытая тяжёлым чёрным бархатом, в витрине из бронированного стекла ждала своего часа сама «Сингулярность».

Дядя Костя поднялся на небольшой подиум сбоку от возвышения — в безупречном фраке, сияющий довольной сытостью, какую человек может себе позволить, лишь когда его мечта, наконец, сбылась. Он оглядел зал с видом полководца, принимающего парад, и, кажется, никуда не торопился — Дядя Костя вообще не относился к людям, способным скомкать собственный триумф ради экономии чужого времени.

— Господа! Почтенные гости! — начал он, и его бархатный голос заполнил зал даже без микрофона. — Благодарю вас за то, что нашли время почтить этот вечер своим присутствием.

Он выдержал немного театральную паузу и продолжил:

— Многие из вас знают, что я много лет коллекционирую работы Дома Фаберже. С самой юности, попав на императорскую выставку в Эрмитаже, я восхищался их мастерством — тонкостью работы, безупречным вкусом, той особой магией, что заключена в каждом изделии. И вот однажды мне представилась возможность сделать собственный заказ…

Он обвёл взглядом зал, задержавшись на нас с отцом и матерью на секунду дольше, чем на остальных.

— Признаюсь, — продолжил он с лёгкой усмешкой, — я и не предполагал, что заказ обернётся чем-то настолько авангардным. Я просил создать для меня красивую и уникальную вещь. Но получил же нечто, чему, полагаю, ещё предстоит войти в учебники мировой артефакторики. И это, друзья мои, покорило меня даже больше, чем я мог рассчитывать.

По залу прокатился возбуждённый гул.

— Позвольте представить вам людей, благодаря которым это чудо появилось на свет, — сказал Дядя Костя, жестом приглашая нас подняться ближе. — Александр Васильевич Фаберже, автор идеи и глава проекта. Василий Фридрихович Фаберже, Грандмастер девятого ранга. Лидия Павловна Фаберже, автор дизайна. Сергей Петрович Воронин, старший мастер по металлу. Гемолог Егоров. И Николай Холмский, чей вклад в механику изделия сложно переоценить…

Каждое имя сопровождалось волной аплодисментов, и я видел, как Воронин, стоявший у самого края возвышения, покраснел до корней волос, а Холмский вытянулся по струнке, словно курсант на смотре.

Овации звучали долго — но по нетерпеливым взглядам, устремлённым на укрытое бархатом возвышение, было ясно: гости ждали главного.

— Александр Васильевич, — сказал Дядя Костя, поворачиваясь ко мне, — вы главный автор этого шедевра. Не откажите гостям в удовольствии — расскажите, что вас вдохновило.

Я вышел чуть вперёд, ощущая на себе сотни любопытных взглядов.

— Мысль о вселенной начинается с точки, — сказал я просто. — С точки бесконечной плотности, в которой рождается всё сущее. Мы назвали эту работу «Сингулярностью» ради красивого слова, а потому, что в её сердце лежит именно такая точка — активный чёрный бразильский алмаз, редчайший камень, способный не отдавать силу, а поглощать её. Это не мёртвый самоцвет, но камень с особой природой и уникальными свойствами. И нашей задачей было не переспорить его природу, а найти способ заставить её работать во благо. Мы придумали артефактный контур, где поглощение и есть источник света — так же, как материя, падающая в чёрную дыру, разгорается перед тем, как исчезнуть навсегда.

Зал слушал затаив дыхание — даже те, кто явно ничего не смыслил в артефакторике, кивали с видом заворожённых слушателей.

— Что ж, — сказал Дядя Костя, — полагаю, мы достаточно заинтриговали наших гостей. Пришло время явить им ваш новый шедевр.

Он подал едва заметный знак, и откуда-то сверху полилась тихая, торжественная музыка — струнный квартет заиграл что-то медленное, нарастающее, как в ключевой сцене кинофильма.

Бархат медленно пополз вниз, открывая взглядам гостей главный экспонат.

Яйцо стояло на простой подставке — закрытое, тёмное, матовое. Просто чёрный металл без единого блика, без единой видимой детали. Абсолютная тьма.

В первые мгновения по залу пробежал негромкий гул разочарования. Одна из дам за моей спиной тихо шепнула соседке: «И это всё? Но я ждала чего-то более впечатляющего…»

Другой голос, мужской, снисходительно заметил, что за такие деньги можно было бы ожидать хоть немного золота. Эх, дружище, знал бы ты, чего стоит создать такое покрытие…

Вспышки фотоаппаратов защёлкали вразнобой — репортёры снимали, невзирая на реакцию публики. В конце концов, разочарование тоже неплохо продаётся, если подать его с громким заголовком.

Дядя Костя же, судя по хитрой полуулыбке на его лице, наслаждался этим моментом ничуть не меньше, чем предвкушал следующий. Он умел держать паузу лучше иного актёра императорских театров.

Хозяин вечера подошёл к витрине, открыл дверцу и одним ловким, отработанным движением коснулся скрытого механизма.

Яйцо раскрылось.

Тонкие лепестки скорлупы разошлись в стороны, будто распускающийся цветок, и перед гостями открылась маленькая вселенная — спиральные рукава из прозрачных якутских бриллиантов, поле мелких чёрных камней, рассыпанное звёздной пылью, изумрудный узел на витке. А в самом центре — чёрное, бездонное сердце бразильского алмаза.