Слово чести (СИ) - Хай Алекс

Зал ахнул разом — искренне, без наигранности, как ахают люди, увидевшие нечто, чего они прежде не встречали никогда в жизни.

— Константин Филиппович, — сказал я, поймав взгляд авторитета, — прошу, окажите нам честь. Активируйте его на правах первого и единственного владельца.

Он подошёл, взял с серебряного подноса тонкие белые перчатки, надел их и положил ладонь над яйцом. Едва заметным прикосновением он дотронулся до активирующего бриллианта…

В следующий миг в яйце загорелась первая искра. Спираль вспыхнула и потянулась к центру. Ядро жадно приняло первый импульс — и маленькая вселенная закрутилась, засияла, задышала.

Люди в первых рядах взволнованно охнули, и зал взорвался овациями — но не вежливыми аплодисментами, а настоящим, искренним грохотом ладоней, от которого зазвенели даже хрустальные подвески на люстрах.

Я стоял, наблюдая за реакцией гостей, — искушённые коллекционеры подступали ближе, разглядывая живую спираль с тем же азартом, что и Дядя Костя когда-то в нашей мастерской.

Кто-то из знатоков вслух восхищался игрой камней, кто-то допытывался у соседа, как вообще возможно добиться такой плавности движения света. Какой-то военный с орденской планкой заявил, что ничего подобного не видел даже на приёме у Шуваловой, и это, судя по реакции окружающих, было высшей похвалой из его уст.

— За Дом Фаберже! — провозгласил Дядя Костя, поднимая бокал, поднесённый ему официантом. — За их талант, их упорство и их безумную, прекрасную дерзость, благодаря которой родилось это чудо!

— За Фаберже! — подхватил зал, и звон десятков бокалов слился в один долгий, мелодичный аккорд.

Дальше вечер превратился в водоворот, из которого мне уже не суждено было выбраться до самого его окончания.

Аккредитованные журналисты обступили нас плотным кольцом, наперебой задавая вопросы. Светские дамы желали узнать секреты вдохновения. Коллекционеры — а их набралось не меньше десятка — интересовались, возможно ли заказать нечто подобное для собственных собраний, и я вежливо, но твёрдо объяснял каждому, что подобных активных чёрных алмазов в мире считаные единицы, а значит, и повторить «Сингулярность» буквально не выйдет никогда — разве что придумать что-то иное, столь же уникальное.

Один пожилой господин с орденом на груди и явно избыточным самомнением попытался было настаивать, что деньги решают любые вопросы редкости, — но, услышав в ответ вежливое «редкость, ваше превосходительство, тем и хороша, что не продаётся за любые деньги», предпочёл сменить тему и переключиться на менее болезненный для самолюбия разговор о погоде.

В разгар этой сутолоки к нам с Дядей Костей подошёл невысокий аккуратно одетый господин с изысканными манерами и лёгким акцентом, представившийся как представитель организационного комитета грядущей Всемирной выставки в Париже.

— Господа, — сказал он, слегка склонив голову и тщательно подбирая слова на русском языке, — то, что я увидел сегодня, превосходит всё, что готовится к представлению в следующем году. Комитет счёл бы честью для себя, если бы владелец и создатель этого шедевра согласились представить его миру в рамках нашей Всемирной выставки…

Я не сразу узнал в этом невысоком и аккуратном человеке фигуру, способную решать судьбу международных выставок, — настолько скромно он держался. Впрочем, судя по тому, как быстро вокруг него образовалось пустое пространство уважительной дистанции, остальные гости его прекрасно знали.

Дядя Костя посмотрел на меня коротким, но выразительным взглядом, полным того же азарта, с каким он впервые разглядывал вращающуюся спираль в нашей мастерской.

— Что скажете, Александр Васильевич? — спросил он.

— Скажу, что для Дома Фаберже это будет честью, — ответил я без раздумий. — При условии, что артефакт будет представлен именно как совместное достижение — заказчика и мастера.

Это был реверанс в сторону тщеславия Дяди Кости. Мне не сложно, а ему приятно вдвойне.

— Разумеется, — кивнул представитель. — Именно так мы это и видим.

— Тогда по рукам, — сказал Дядя Костя, протягивая руку. — Париж увидит настоящее чудо.

Зал вокруг нас снова взорвался аплодисментами — новость мгновенно разлетелась, передаваясь из уст в уста быстрее, чем я успел бы объяснить журналистам суть происходящего. Кто-то уже строил предположения о том, как отреагирует парижская публика на русское чудо, кто-то прикидывал даты выставки, а один особенно предприимчивый репортёр уже что-то строчил в блокноте, явно сочиняя заголовок для завтрашнего номера.

Я обвёл взглядом ликующую толпу — и снова наткнулся взглядом на Дервиза.

Он стоял всё там же, у витрины, и на этот раз даже не пытался изобразить вежливую заинтересованность. Лицо его на мгновение застыло — плохо скрытая гримаса, будто он только что откусил что-то на редкость кислое, — прежде чем он снова взял себя в руки и присоединился к общим аплодисментам.

Я не знал ещё, что именно означает это выражение. Но подозревал, что скоро узнаю.

А пока — пусть Дервиз стоит у витрины с кислой миной. У меня, признаться, не было ни малейшего желания портить себе вечер размышлениями о его затаённой досаде. В конце концов, зависть — не самое сытное блюдо, и тот, кто им питается, обычно первым и худеет — в переносном, разумеется, смысле. А в прямом — пусть подавится.

Дядя Костя тем временем уже увлёк меня к следующей группе гостей — какому-то важному чиновнику из министерства торговли, желавшему обсудить перспективы экспорта ювелирных изделий.

И я, бросив последний короткий взгляд на удаляющегося Дервиза, окончательно погрузился в водоворот вечера, который, обещал закончиться далеко не скоро.

Глава 25

Утро после приёма началось у меня поздно и выдалось ленивым, с лёгким звоном в ушах от вчерашней музыки и пузырьков игристого.

За окном моросил мелкий дождь — Петербург, видимо, счёл вчерашнюю уступку с хорошей погодой достаточной и вернулся к своему привычному унылому нраву. Впрочем, настроение в доме это нисколько не испортило.

К завтраку я спустился гораздо позже обычного и застал в столовой отца. Василий пил кофе, устроившись рядом с целой стопкой газет, разложенных по краю стола в строгом порядке, словно это была не обычная пресса, а карты в важной партии, и методично их перелистывал, попутно фыркая себе под нос.

— Доброе утро. Ну что там пишут? — спросил я, усаживаясь напротив.

— «Ведомости» называют «Сингулярность» «триумфом инженерной мысли и артефактного искусства, равного которому Петербург не видел со времён самого Карла Фаберже», — сообщил отец, не поднимая глаз от газеты. — «Столичные новости» пошли ещё дальше и уже успели окрестить тебя «молодым гением, затмившим предков».

— Лестно, — заметил я, наливая себе кофе.

— А вот тут поинтереснее, — сказала вошедшая в комнату Лена. Сестра положила передо мной ещё одну газету. — «Биржевые ведомости» пишут, что после сегодняшнего приёма акции Дома Фаберже, будь мы акционерным обществом, взлетели бы минимум на треть. И, отдельно, — она подняла палец, — «источник, близкий к оргкомитету Всемирной выставки, подтвердил: артефакт представит Россию в Париже наравне с крупнейшими ювелирными домами Европы».

— Наравне, — повторил Василий с явным удовольствием. — Кажется, мы возвращаемся на мировой рынок…

— «И, разумеется, — продолжила Лена, — экспертиза Гильдии, признавшая изделие полностью безопасным после самой жёсткой проверки за последние годы, лишь добавляет уверенности в том, что имя Фаберже сегодня звучит на равных с любым громким европейским брендом»…

Марья Ивановна, застывшая у дверей, всё же не удержалась и всучила свои две копейки в общий разговор.

— Вот это правильные новости! — заявила она и торжественно опустила тарелку с блинами на середину стола. — А то последний месяц одни каменюки да интриги, аж сердце изводилось. Теперь хоть почитать приятно. А вы, Александр Васильевич, извольте блинчиков откушать. С вишнёвым вареньем. Ваша матушка в прошлом году сама сварила.