Профессор-целитель 2 (СИ) - Савич Илья

— Хорошо, — кивнул я, прервав парня. — Если у кого-то проявятся симптомы, держите его подальше от остальных. — Я обернулся к Трофиму. — Есть отдельный кабинет, где можно устроить временный карантин?

Фельдшер нахмурился под маской, будто мысленно переводил мои слова с другого языка. С небольшой задержкой он кивнул:

— Д-да, Григорий Романович. Можно использовать процедурную, только нужно всё необходимое для перевязок и прочего перенести в мой кабинет. Там можно выделить место за кушеткой для процедур.

Я кивнул, снова обернулся к студентам.

— Всё слышали? Тогда принимайтесь за работу.

— А вы? — тоненьким голоском спросила Ксения.

— Я наверх.

Студенты переглянулись. Савелий открыл было рот, но я не дал ему сказать.

— Рудниковая хворь поражает Источник и лёгкие, поэтому вы туда не пойдёте. Не сейчас, по крайней мере. И это не обсуждается.

Я говорил ровно, но так, чтобы не осталось сомнений: это приказ, а не просьба. Ксения кивнула, Лев недовольно поджал губы. А Максим Прашкин молча пошагал вниз исполнять указания. Скоро за ним последовали и остальные.

— Трофим Платонович… — я взглянул на измученного фельдшера, он едва поднимал отяжелевшие веки. — Когда вы спали в последний раз?

Вопрос будто застал его врасплох. Трофим нахмурился, припоминая.

— Вчера удалось пару часиков вздремнуть.

— Понятно, — кивнул я. — Ведите. Покажите мне обстановку и расскажите всё, что нужно. А потом можете отдыхать, я вас подменю.

Взгляд Трофима слегка ожил, словно тусклая лампочка, в которую вдруг подали ток.

Мы прошли через дверь и двинулись по коридору второго этажа. С каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее, пропитываясь кислым запахом пота и застоя. Кашель доносился со всех сторон, из-за каждой двери, с каждой койки, которыми был уставлен коридор.

И не только койки. Тут имелись лежанки, матрасы на полу, деревянные раскладушки. Всё, что можно было приспособить под больничное место, стояло вдоль стен, впритык друг к другу. Между ними едва оставался проход.

Кашляли и стонали мужчины, женщины и дети — на разделение не было времени и места. Кто-то тихо, кто-то надрывно, с хрипом и бульканьем в груди. Некоторые, кому посчастливилось уснуть, просто лежали, отвернувшись к стене.

— Сколько их? — спросил я.

— Восемьдесят три, — ответил Трофим Платонович. — На этом этаже сорок семь, остальные на третьем.

Я молча кивнул. Восемьдесят три человека, и это только те больные хворью, у которых инкубационный период уже прошёл.

И один фельдшер.

— Где служащие и помощники? — спросил я.

— На этом этаже, — мрачно ответил Трофим.

— В депеше было сказано только про рост поражённых хворью и нехватку рук. Про эпидемию ни слова.

Трофим удивился, даже расширил глаза, открыв вздутые капилляры на белках.

— Я отправлял депешу, Григорий Романович! — с отчаянной яростью произнёс он. — Почтарь тоже слёг, и её согласились доставить два немца, братья Шмидты. Они были у нас проездом и… Неужто они меня обманули⁈

Он отшатнулся, плечом наткнулся на стойку двухъярусной кровати.

А у меня ком застрял в горле. Вот как оно получается: из-за пары уродов, которые решили влезть в шкуру немецких баронов, мы потеряли кучу времени.

— Нет, Трофим Платонович, — тихо произнёс я. — Они вас не обманули.

Трофим выдохнул, даже чуть улыбнулся. Из-за усталости он и не понял, о чём именно я говорил, а разбираться сил не осталось. Но пока он окончательно не выдохся, я должен получить как можно больше информации.

— Рассказывайте, — сказал я, шагнув дальше по коридору. — С самого начала.

Мы пошли вдоль коек. Я на ходу смотрел на больных: на их лица, на губы, на то, как они дышат, как держат грудь.

Задерживался возле особо тяжёлых, слушал грудь и тщательнее проверял другие симптомы: покраснение горла, температуру. Затем давал лекарства из саквояжа, чтобы облегчить страдания, но для полноценного лечения требуется куда больше.

Закончив с одним, я ставил карандашом отметку на койко-месте и шёл к следующему. Тяжёлые — «1», средние — «2», лёгкие, у которых только начали проявляться симптомы, — «3».

Трофим Платонович шёл рядом и говорил. Размеренно, без суеты, как человек, привыкший излагать историю болезни:

— Два дня назад у первых гражданских проявились признаки рудниковой хвори, — начал он. — Федька с женой Алёной, они держат хлебобулочную лавку неподалёку. У Алёны лучшие пирожки с капустой из всех, что я… Кхм, — опомнился Трофим. — У них были кашель, одышка, ломота в теле и боль в лёгких.

Мы остановились у койки, на которой лежала молодая женщина. Бледная, с лихорадочным румянцем на щеках, она тяжело дышала, и каждый вдох давался ей с усилием. Я приложил ладонь к её лбу. Жар, под сорок, не меньше. Кожа была сухой и горячей, а под моими пальцами билась жилка на виске.

— Я и не знал, что думать, — продолжал Трофим. — Чуть не отпустил как с обычной простудой, сейчас ведь сезон, и таких случаев много. Но Алёна вдруг раскашлялась с мутной синеватой мокротой.

Синеватая мокрота была признаком хвори, и цвет указывал, что страдает магическая система.

Я наклонился ближе к женщине, взял её за запястье, нащупал пульс. Сто десять, слабого наполнения. Дыхание поверхностное, с фонендоскопом услышал в груди отчётливые хрипы.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Марфа, — прошептала она, не открывая глаз.

Я достал из саквояжа склянку с Ивовой эссенцией, отмерил слабый раствор, приподнял ей голову и влил в рот. Она поморщилась, но проглотила.

— Трофим Платонович, — обернулся я. — Холодная вода, тряпка найдутся?

Он кивнул и пошёл к тумбочке, где стоял таз с водой. Двигался медленно, тяжело, но привычно — явно проделывал это сотни раз и не собирался сдаваться сейчас. Вернулся с мокрой тряпкой, положил её на лоб женщины.

— Продолжайте, — сказал я, шагнув к следующей койке.

— Потом шахтёры начали, — сказал фельдшер, идя рядом. — У тех, кто уже лежал с рудниковой хворью, вдруг жар поднялся. Лихорадка, горло болит, насморк мутный, густой. Слабость такая, что они даже голову поднять не могли. Я сначала подумал, простуда на хворь наложилась. Бывает. Ослабленный организм ведь. Но нет, расползалась именно хворь. И Федька с Алёной были только первыми, сейчас таких около трети. Большинство из семей шахтёров, я постарался укладывать их вместе.

Я кивнул и остановился у койки, на которой как раз лежал шахтёр. Широкоплечий, бородатый, но сейчас он казался выжатым — из-под выреза пропотевшей рубахи резко выступала костлявая ключица, обозначились впадины между рёбрами. Грудь ходила ходуном, он кашлял, прижимая к губам тряпку, которая уже окрасилась в мутный синеватый цвет.

Я присел рядом, взял его за запястье. Пульс частил, кожа была влажной и липкой. Он посмотрел на меня мутными глазами, и в них не было ничего, кроме усталости. Даже кашлял он тихо, медленно.

— Он у меня с первого дня, — тихо сказал Трофим Платонович. — Ещё до того, как гражданские пошли. Состояние всё хуже…

Я кивнул, достал Маковую слезу и Ивовую эссенцию, смешал их в кружке с настойкой полыни и поднёс к губам шахтёра. Он выпил, закашлялся и резко поморщился — смесь горчее самого ядрёного хрена. Но потом дыхание стало чуть ровнее, а на лице разгладились морщины.

Скоро он заснёт, организм хотя бы чуть-чуть восстановится. И, глядишь, начнёт бороться с хворью. Надеюсь, это даст мне время найти лечение.

Мы двинулись по коридору мимо кашляющих больных, уснувших счастливчиков, мимо суровых мужиков со слезами на глазах, притихших женщин, измученных детей.

Я отметил про себя, что нужно заняться организацией размещения. Сейчас всё больше походило на стихийную ночлежку, но это не дело. Духота, помещения не проветриваются, повсюду неразбериха. Обстановка тоже влияет на состояние пациента, а здесь стоит предсмертный дух отчаяния.

— Что дальше? — спросил я фельдшера.

— А дальше всё, — он развёл руками. — Сначала шахтёры, потом их родня и другие гражданские. Потом они повалили ко мне толпами, я не успевал даже нормальный осмотр провести. Вчера объявил карантин и приказал всем сидеть по домам, но они всё равно прибывают…