Призрак, ложь и переплётный нож - Райнеш Евгения

Словно все замерли на месте и испарились секунду назад.

Кармель, не обращая внимания на эту леденящую пустоту, провел ее мимо столиков.

– Сюда, – бросил он через плечо, и его голос гулко отозвался в непривычной тишине.

На полированной столешнице стойки, в луче света от витража, лежала книга. Толстая, в потертой коричневой коже, с облупившимся золотым тиснением на корешке: «Жалобы и предложения».

– Вот, – Кармель внезапно схватил первую попавшуюся салфетку и швырнул ее на книгу, словно пытаясь скрыть нечто постыдное. Жест выдавал не брезгливость, а беспомощность: он не знал, что делать, и это сводило его с ума.

Салфетка, шелестя, тут же съехала набок, ничего не желая скрывать.

Марта наклонилась и непроизвольно задержала дыхание.

Книга дышала.

И это не было метафорой. Обложка едва заметно, ритмично приподнималась и опускалась, как грудь спящего существа. Тонкие, пахнущие стариной страницы шелестели в наглухо закрытом помещении.

Но самым жутким было даже не это. С выцветших от времени слов чернила сочились живыми подтеками. Они скатывались по пергаменту вниз, оставляя за собой мокрые, расплывающиеся дорожки. Капли падали на столешницу, образуя крошечные темные лужицы.

– Она… плачет? – прошептала Марта, и голос ее сорвался от нелепости произнесенного вслух.

Кармель мрачно кивнул, сжав кулаки:

– Она тут сто лет лежала себе и лежала. А недавно я заметил свежие пятна на столешнице. Полез разбираться, откуда, тут… – Его палец, чуть дрогнув, ткнул в раскрытый разворот.

Среди привычных сетований («слишком сладкий капучино», «музыка громкая») зияли другие строки. Те самые, которые сочились чернилами. Они были выведены неровным, корявым почерком, будто рука писавшего билась в конвульсиях:

«Мне холодно».

«Почему никто не слышит?»

«Холодно!»

Последняя фраза была с яростью зачеркнута несколькими густыми штрихами, прорвавшими бумагу насквозь.

– А я-то что я могу с этим поделать? – голос Марты дрогнул, став выше от нарастающей паники. Она отдернула руку, будто боялась прикоснуться к раскаленному металлу. – Я реставрирую фолианты, спасаю их от времени, а не… не лечу плачущие книги! Это не моя работа!

– Это почерк Лизы, – проговорил Кармель, и его голос внезапно стал тихим и плоским, словно он выдавливал из себя признание. – Моей официантки. Она исчезла вчера. После того как… началось. Ну… Они называют это распустехой.

– Кто? – зачем-то спросила Марта, хотя ей следовало задать совсем другой вопрос. Вернее, очень много других вопросов.

– Все, – не стал вдаваться в подробности хозяин кафе. – У меня до сих пор ничего такого не случалось. Думал, придумывают. Но… То милые старички, каждое утро приходившие на чашку чая с яблочным штруделем, подрались, да так, что Скорую пришлось вызывать, то подмастерье братьев Коганов десертным ножиком до реанимации порезался. И ломается все: не успеваю чинить. Кафе опустело. А вчера и Лиза…

Где-то на кухне с тихим звенящим звуком упала ложка. И, словно это было сигналом, все ходики на стене – и большие деревянные, и маленькие медные – разом пробили час. Хотя их стрелки застыли под разными углами.

Марта отшатнулась, натыкаясь на стойку:

– Вы звонили этой вашей Лизе?

– У нее нет телефона, – развел руками Кармель.

– Как так? У кого в наше время нет телефона? Чушь какая-то.

– Вот так, – растерянно произнес хозяин кафе. – Сам не понимаю.

– Вызовите полицию!

– Вы разве еще не поняли? Полиция бессильна против… этого. – Он мотнул головой в сторону книги, которая тихо постанывала, шелестя страницами.

– А я чем могу помочь? Я ведь даже не знаю, что это!

– Егор чинил такие вещи, – настойчиво повторил Кармель. – Он точно знал, что делать.

– Ну и где он?! – выкрикнула Марта, уже почти не сдерживаясь. – Почему его тоже нет?!

– Не знаю, – мужчина сжал виски пальцами, и в глазах мелькнуло то самое отчаяние, которое он пытался скрыть спешкой и деловитостью. – Но вы же подмастерье, да? Значит, должны хоть что-то понимать. Хоть крупицу!

– Я Егора ни разу в жизни не видела! – сорвалось у нее.

Слова повисли в воздухе. Кармель замер, уставившись на нее, и в его взгляде что-то надломилось – последняя надежда растворилась, уступив место холодной, отчаянной решимости. Он схватил книгу – та испуганно вздрогнула – и сунул Марте в руки, заставив пальцы сомкнуться на теплой, пульсирующей обложке.

– Попробуйте, – это прозвучало не просьбой, а как приказ, от которого мурашки побежали по коже.

– Я не знаю как! – попыталась вырваться Марта.

Он уже распахнул тяжелую дверь и буквально вытолкнул ее на улицу.

– Эй! – Марта зацепилась за косяк. – Ты обещал кофе!

– Исправите книгу – будет вам и кофе, и завтрак, – бросил он, и дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Марта осталась стоять на брусчатке, прижимая к груди теплую, дышащую книгу, в полной тишине внезапно опустевшего переулка.

Она сглотнула комок, который никак не хотел проходить. Надо просто развернуться, найти остановку, уехать первым попавшимся автобусом в любую сторону. К черту заказ, к черту Егора, к черту эти часы с разным временем и жалобные книги, которые дышат, как коты во сне.

Мысли скакали, как перепуганные зайцы:

«Это бред. Книги не дышат и не плачут, по крайней мере, не в буквальном смысле слова. Я не должна в это ввязываться. Надо просто забрать из мастерской рюкзак и уехать. Сейчас же. А от книги немедленно избавиться».

Но когда Марта представила, как швыряет ее в ближайший мусорный бак, пальцы сами сжали крепче, защищая.

«А если она… закричит?»

Бред. Книга – закричит? Полный бред. Но тепло ощущалось реальным достаточно для того, чтобы не выбросить ее в урну. Это как если убить какого-то маленького животного.

– Черт, – пробормотала Марта, и слово повисло в воздухе, слишком громкое для этой звенящей тишины.

Она сделала неуверенный шаг в сторону переулка. В любом случае, ее рюкзак со всеми деньгами и документами остался в мастерской, а значит, бежать отсюда прямо сейчас не выйдет.

Когда Марта свернула на уже знакомую узкую мостовую, бегущую вверх, где-то совсем недалеко резко завизжала сирена. Марта замерла, прислушиваясь. Сирена не приближалась и не удалялась – она взвыла несколько раз и резко оборвалась, будто ее выключили. А через мгновение в том же направлении, за крышами домов, мелькнуло и погасло сине-красное зарево – отблеск мигалок.

Глава 3. Явление ночного незнакомца

Издали Марта отметила у дома Эмиля Штейна, 7, непривычное и даже неестественное скопление людей и бело-синий автомобиль, резко контрастирующий с пастельными красками тихой улицы. Дверь в мастерскую была распахнута настежь, и оттуда доносились приглушенные, чужие голоса.

Марта, прижимая к груди тревожно шевелящийся том, замедлила шаг. Сердце заколотилось где-то в горле. Высокий мужчина в полицейской форме у входа в дом вертел в руках красную книжицу – чей-то паспорт. И, судя по тому, как он прищурился, взглянув на Марту, а затем опять на документ в своих руках, паспорт этот был ее.

Точно: рюкзак с документами, оставленный в мастерской.

– Доброе утро, – голос у полицейского был низким, безразлично-протокольным, без тени приветливости. Он дождался, когда она приблизится. – Вы… Марта Игоревна?

– Да, это я… – Марта почувствовала, как книга под мышкой будто наливается свинцом, становясь все тяжелее. Пальцы инстинктивно впились в кожаную обложку, пытаясь удержать. – Вы оттуда знаете? – Она кивнула на паспорт в его руке, стараясь, чтобы ее голос звучал тверже.

– Сосед проинформировал, что вы ночевали в данном помещении, – ответил он, снова сравнивая ее живое, уставшее лицо с пятилетней давности фотографией. Его взгляд был тяжелым и въедливым.

Внутри, в полумраке мастерской, мелькала вторая форма. А рядом, прислонившись к косяку, стоял мужчина в темном плаще поверх гражданского костюма. Его руки в тонких кожаных перчатках были заняты блокнотом, а взгляд, острый и быстрый, уже сканировал Марту, фиксируя каждую деталь: помятая блузка, следы усталости под глазами, странный, неуместно старинный фолиант, который она так нервно сжимала.