Призрак, ложь и переплётный нож - Райнеш Евгения

Первые страницы, которые Марта открыла, подтвердили ее догадку. Большинство записей были сделаны синими шариковыми ручками, паста со временем расплывалась в мелкие сизые ореолы.

«12.08.1983. Пирог недопеченный, тесто сырое. Стыдно называть это вишневым пирогом!»

«03.09.1984. Официантка Таня хамит. Кофе холодный, как ваше отношение! Требую вернуть деньги»

«17.01.1985. Пирог с вишней – вишни две (2) штуки!!! Обман трудящихся!»

Марта машинально пролистывала страницы, скользя по безликому потоку жалоб – холодный кофе, недопеченные пироги, хамоватые официантки. И вдруг ее взгляд зацепился за нечто иное. Строки, выбивающиеся из общего строя, без даты:

«Видела твой «Москвич» у почты. Она была с тобой. В красном берете. – Л.»

Марта вздрогнула. Почерк – тот же самый, что и в последних, истекающих чернилами криках «Мне больно». Тот же нажим, те же характерные засечки у букв «т» и «п». Слово «красном» было подчеркнуто дважды – с такой силой, что перо прорезало бумагу, оставив на обороте листа выпуклый, яростный шрам.

Это была не обычная жалоба. Скорее, послание, зашифрованное в толпе чужих недовольств, как крик, приглушенный до шепота. Частная драма, выставленная на всеобщее обозрение, потому что другого способа быть услышанной уже не оставалось.

Сердце Марты забилось чаще. Она лихорадочно перелистнула назад, к более ранним страницам. Искала тот же фиолетовый цвет чернил, тот же узнаваемый почерк.

И нашла: «Ждала с «Анкарой». Не пришел. – Л.»

Опять нет даты. Кратко, сухо, без подробностей. Просто констатация факта, от которого веяло одиночеством.

А рядом, на той же странице:

«Пирог с вишней переслащенный! 22.05.1985»

Этот пирог, очевидно, ругали все, кому не лень, но он появлялся в меню из месяца в месяц с завидным постоянством.

«В зале сквозняк. 25.05.1985»

Марта, сдерживая непонятное волнение в груди – как бывает при прикосновении к чему-то запредельному, открыла тетрадку с самого начала. Среди записей лета 1984 высветилось странное. Для жалобной книги даже чересчур:

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

Почерк был другой – мужской, почему-то решила Марта: угловатый, резкий. Не такой, как в тех записках, подписанных «Л», но каким-то шестым чувством она сразу уверилась: это та же история. Самое ее начало.

«Мастер. Стр. 165», – показалось через пару страниц с подгоревшими пирогами и сквозняками.

Дальше несколько листов слиплись, и Марта осторожно переложила их, чтобы упереться взглядом в:

«Фонарь у почты. После смены. – Л.»

Буквы были округлыми, с легким наклоном вправо. В слове «смены» чернила слегка расплылись – будто рука дрогнула в момент написания.

«02.09.1984. Счет составлен неправильно».

«15.09.1984. Кофе остыл, пока ждал уборщицу».

А затем – провал. Несколько страниц были аккуратно вырваны – срез ровный, будто кто-то использовал линейку. Но на просвет виднелись «корни» бумажных волокон – значит, вырывали резко, одним движением. Целая глава этой тайной переписки исчезла.

«22.05.1985. В супе волос!!!»

«Сегодня годовщина. Ты даже не вспомнил. – Л.»

«Пирог с капустой недопечен. 12.06.1985»

«Официантка перепутала заказ. 18.07.1985»

И снова – срыв маски, тихий крик:

«Могу ли я жаловаться? – Л.»

И впервые за много страниц той самой мужской рукой:

«Несомненно. Прости».

Это точно был ответ.

Марта перевернула страницу. А потом еще и еще. Письма за подписью «Л» прекратились. Шли месяцы, годы, десятилетия. В кафе все так же жаловались на качество еды, остывшие напитки и грубость официанток. Но больше не было этих коротких кричащих строк.

До недавнего времени. Плачущие слова появились неделю назад. Марта уже влет узнавала эти чернила, могла не вглядываться:

«Ты где? – Л»

«Почему не приходишь? – Л»

«Что случилось? – Л»

И последняя запись, датированная позавчерашним днем:

«Холодно!»

Воздух в мастерской сгустился, стал тягучим и сладковатым, как перестоявший мед. От него заложило уши. И тут же, словно разрезая эту напряженную тишину, первые тяжелые капли гулко забарабанили по стеклу, оставляя быстрые следы на пыльных окнах. Марта вздрогнула и встала, чтобы закрыть ставни, но было уже поздно.

Ветер рванул створки с такой силой, что старые петли взвыли в унисон с грозой. Плотные шторы, не пропускающие света, тяжело шлепнули по подоконнику. Мир взорвался ослепительной синей вспышкой, и почти сразу же оглушительный грохот расколол небо пополам. Марта инстинктивно отшатнулась от окна, и лампочка под потолком, мигнув два раза в агонии, погасла, погрузив комнату в хаос теней, пляшущих под вспышки молний.

И тогда дверь в мастерскую – та самая, что вела в сырую тьму улицы, – распахнулась. Не просто открылась, а сорвалась с запора, ударившись о стену с таким треском, что с ближайшей полки веером слетели несколько старых фолиантов. В комнату ворвался ледяной, мокрый и неистовый сквозняк, закрутив воронкой, а затем разметав бумаги на столе.

В зияющем проеме, в синеватом свете очередной молнии, возникло ЭТО. Уродливая, искаженная тень протянулась от сгустка тьмы, рога на ее голове изогнулись и мгновенно выросли до непостижимой величины, за спиной развернулись огромные рваные крылья, в которых запутались десятки хищных скрюченных когтей. Существо было воплощением самого хаоса, рожденного бурей, кошмаром, вырвавшимся из самых темных уголков сознания.

Марта почти оглохла от пронзительного, закладывающего уши визга, и только потом поняла, что визжит она сама.

Из горла фигуры вырвалось хриплое, пропитанное дождем и яростью:

– Твою ж мать…

Голос был низким, глубоким и, как ни парадоксально, не лишенным некоторой бархатистой приятности – даже когда этот ночной пришелец довольно грязно выругался. И кажется… Он был испуган ничуть не меньше Марты.

– Вы… кто?! – выкрикнули разом посланник ада и Марта.

И в этот миг с потолка хлынул ядовито-желтый свет – лампа включилась с громким жужжащим щелчком. По глазам рубанула резкая боль, и Марта на секунду ослепла. Какое-то мгновение она слышала только оглушительный шум ливня, завывание ветра в дверном проеме и тяжелое, хриплое, совсем человеческое дыхание – свое и незнакомца. Затем медленно, преодолевая парализующий страх, приоткрыла глаза, моргая от яркого света.

– Черт побери, – «демон» (высокий, нескладный мужчина в длинном темном плаще, с которого ручьями стекала вода) боролся с застрявшим в проеме двери зонтом-тростью.

То, что в грохоте и вспышках молнии почудилось Марте рогами, оказалось всего лишь причудливо изогнутыми и переплетенными спицами зонта, вывернутого ураганным ветром наизнанку. А страшные «крылья» были просто подхваченными сквозняком и взметнувшимися полами его мокрого плаща. Никаких когтей. Только руки в промокших кожаных перчатках, пытающиеся высвободить зонт.

– Заклинило, – он пояснил очевидное.

– Вы – Егор? – ляпнула Марта первое, что пришло в голову. Ну, вообще-то это было логично.

– Чего?! – он резко обернулся с неподдельным, почти оскорбленным изумлением, на мгновение отпустив злополучный зонт. Капли дождя застыли на острых скулах. Потом он фыркнул и покачал головой, снова вернувшись к упирающейся ручке:

– Ну, уж нет, увольте…

Зонтик с клацающим щелчком наконец-то закрылся, и «демон» полностью втянулся в комнату. Дверь отпустила свою добычу и с тихим стуком сомкнулась за зонтом и его хозяином, отрезая их от ночного ливня.

– Итак, – сказал он, пытливо прищурившись на растерявшуюся Марту.

Нависла неловкая пауза. Незнакомец непринужденно прислонился к стене у входа, слегка опираясь двумя руками на сложенный зонт, как на трость. С черных прямых волос, собранных у шеи в короткий «хвост», текла вода, с плаща – тоже, так что вокруг коричневых щегольских, явно дорогих ботинок с лаковыми носами тут же натекла лужица.