Как я съел ваши фаерболы 4 (СИ) - "Архимаг"

«Так вот вы для чего», — успела подумать она про хвосты.

Правая ладонь вспыхнула. Сама, без спроса. Яркое синее пламя охватило пальцы, и оно не жгло, но грело. Родное, как дыхание.

Тварь развернулась для нового прыжка.

И Софья, бывшая медсестра терапевтического отделения, с размаху, от всей своей замерзшей и обиженной души, влепила твари горящей ладонью по морде.

Зашипело так, будто утюг на мокрую тряпку опустили. Тварь взвыла, глухо, из глубины дегтярного нутра, и отшатнулась, тряся обожженными глазами.

— Извините! — крикнула Софья и тут же разозлилась на себя. Хищники не извиняются. Как бы сказал Ярослав?.. — То есть… не извиняю! Сам виноват!

Получилось не очень грозно. Она решила доработать реплики позже, вместе с походкой.

Тварь оправилась и пошла по кругу, растекаясь и собираясь, примеряясь. Желтые глаза моргали вразнобой. Софья почувствовала: сейчас прыгнет снова, и на этот раз хитрее, низом, метя в горло или в хвосты.

«Спрятаться», — пискнуло внутри что-то человеческое.

И пространство послушалось.

Воздух вокруг неё хрустнул и сломался, как тонкий лед. И вот уже перед тварью стояли три Софьи. Три одинаковые фигурки в желтых дождевиках, с горящими синими ладонями, совершенно неотличимые.

— Ой, — сказали все три хором и переглянулись.

Тварь замерла, судорожно моргая всеми глазами. Кажется, она тоже чуть не сказала «ой». Потом жаба выбрала и бросилась на правую.

Челюсти из дегтя сомкнулись на пустоте. Иллюзия лопнула снопом синих искр.

А настоящая Софья уже была у твари за спиной. Она не помнила, как там оказалась. Тело двигалось само, гибко и бесшумно, на инстинктах девяти сотен лет чужой охоты.

Пальцы правой руки удлинились. Ногти переплавились в короткие острые когти.

«Ядро, — подсказали воспоминания кицунэ холодно и ясно, как на лекции по анатомии. — Под скоплением глаз. Бей туда».

Софья вонзила горящую руку прямо между мертвых желтых глаз, по запястье, в холодную дегтярную мерзость. Нащупала внутри что-то твердое, пульсирующее, гнилое.

И сжала кулак.

Синее пламя рванулось по её руке внутрь твари. Паразит вздулся, засветился изнутри, как бумажный фонарь, истошно захлюпал…

И рассыпался. Просто осел на битые плиты горкой черной сажи, которую тут же начал размывать снег.

Софья стояла посреди мертвой оранжереи и тяжело дышала.

С её пальцев поднимался дымок. На предплечье алели две царапины, но боли не было. Вообще. Царапины на глазах затягивались, лениво, как будто нехотя.

— Я его убила, — сообщила она пустой оранжерее. Голос дрожал. — Я. Его. Убила. Сама.

Кажется, сейчас на нее должен нахлынуть ужас осознания? Она честно подождала секунды три.

Ужас не пришел. Вместо него пришло что-то горячее, распирающее грудь, от чего хотелось запрокинуть голову и завыть на невидимую луну. Софья подавила это желание усилием воли: выть в центре города было бы невежливо по отношению к спящим гражданам.

Она повернулась к фиолетовой щели.

Разлом, очищенный от гнили, дрожал в воздухе и как будто ждал. Софья подошла и аккуратно, как к пациенту, приложила к нему ладонь.

Щель вздрогнула. По её краям пробежала волна света. Так собака обнюхивает нового хозяина. Мгновение сомнения, и разлом плавно, с тихим шелестом, разошелся в стороны, открывая проход. Оттуда пахнуло теплом и летом.

Софья сделала шаг.

Ледяной дождь исчез. Просто выключился, вместе с ветром, ноябрем и всем Северогорском.

Под босыми ногами шелестела трава. Над головой шумели клены с багровыми кронами, и листья падали с них лениво, по одному, кружась в теплом золотистом воздухе. Где-то журчала вода. Пахло персиками, нагретой землей и покоем.

Целый мир. Маленький, размером с сад, но целый. Полностью в её лапках.

Старый неизвестный хозяин прятал эти чертоги многие годы. А теперь замочек на двери признал новую хозяйку.

Софья медленно стянула мокрый желтый дождевик. Он шлепнулся на траву неопрятной желтой медузой. Следом она отжала волосы, и лисьи уши, освобожденные от капюшона, расправились, развернулись, ловя тихие шорохи её собственного, личного измерения.

Хвосты распушились, высыхая на глазах, все восемь с половиной, и стали вдруг не тяжелой обузой, а мягким, теплым, серебристо-фиолетовым великолепием.

Софья опустилась на траву под ближайшим кленом и обняла коленки.

Где-то там, за фиолетовой щелью, остался холодный город. Волк, который назвал её крысой. Его ребенок, спящий в животе у самой вредной и самой доброй девочки на свете. Люди в мундирах, которые будут её искать. И кто-то еще, страшный, чьё появление она почуяла кожей даже сквозь дождь.

Всё это было там. А здесь падали листья.

— Разберемся, — сказала Софья кленам. — Со всеми разберемся. По очереди. Как хищник.

Она подумала и честно добавила:

— Завтра.

Потом улыбнулась, впервые за очень долгое время, широко и спокойно, обнажив острые клыки.

— Ну вот я и дома.

Клен уронил ей на макушку багровый лист. Кажется, это означало «добро пожаловать».

Глава 2

Не стой между женщиной и ее орком

Ярослав

Серый костюм сидел на мне идеально. И это было отвратительно.

Я стоял на крыльце особняка, поправлял воротник и чувствовал себя волком, которого запихнули в переноску для кошек. Дядя Борис был настойчив: «Ярослав, ты Патриарх. Патриарх не может ходить по городу в халате».

Может, дядя Борис. Ещё как может.

Халат был честной одеждой. Махровый, на голое тело, проверенный временем и тремя нападениями на Логово. В нём можно превращаться в волка за полсекунды. Он не рвётся по швам, потому что швов там давно нет. Он пахнет домом, чаем и немножко палёной шерстью.

А этот костюм при первом же обращении лопнет, как сосиска в микроволновке. И я останусь посреди улицы в лоскутах итальянской шерсти и с голой волчьей задницей.

Статус, значит, обязывает. Ладно. Запомним, кто предложил.

Я сделал шаг с крыльца, втянул носом утренний воздух… и замер.

Северогорск после дождя обычно пахнет мокрым асфальтом, дымом с окраин и чужими проблемами. Приятный, привычный букет. Но сегодня сквозь него тянулась новая нота.

Свежие чернила, сургуч, бумажная пыль и что-то стерильное, как операционная, в которой никогда не оперировали. Запах силы, отглаженной до хруста.

Ах да, точно. На земли Стаи явился кто-то очень большой.

Шерсть на загривке встала дыбом. Той шерсти под костюмом, конечно, не было, но она встала концептуально. Инстинкт внутри поднял голову и вкрадчиво предложил план: найти источник запаха, обнюхать, определить уровень угрозы. А потом перетереть в порошок и посыпать этим порошком клумбы. Для профилактики.

Ну, или для начала хотя бы просто обнюхать. Инстинкт был готов на компромиссы.

— Сидеть, — сказал я ему.

Инстинкт обиженно заскулил, но сел.

Думаем головой, а не клыками. Дома две беременные жены, у которых нерождённые дети уже устраивают локальный армагеддон, если папа задерживается к ужину.

И у Ди тоже деликатное положение.

Устраивать войну с неизвестным тяжеловесом, пока он не суется в Логово, совсем не обязательно. Сначала пусть волчата родятся. Потом окрепнут. А потом уже можно и повоевать, всей семьёй, с выездом на природу.

Тем более, у меня было дело поважнее незваных гостей.

Софья.

Моя бывшая медсестра, нынешняя девятихвостая головная боль, сбежала в закат в жёлтом дождевике. И, между прочим, единственная оболочка, способная в будущем выносить моего наследника.

Найти. Успокоить. Вернуть в Стаю. Желательно без жертв, потому что их может быть слишком много.

Но сначала — маскировка. Альфу Волковых в этом городе знает каждая собака, причём буквально: собаки узнают первыми и начинают истерить за квартал.

Я прикрыл глаза и потянулся внутрь, к Желудку. Там, на третьем уровне, среди прочих деликатесов, ещё переваривался хвост девятисотлетней Кицунэ. Жирный кусок древней магии, от которого меня неделю мучила изжога.