Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Михаил Степанович прав, — поддержал Голицын. — Силовой сценарий закроет одну проблему и откроет десять.

Потёмкин стиснул челюсть, проглотив возражение. По его лицу скользнула тень досады: козырь, на который он рассчитывал, был отбит. Смоленский князь помолчал, пригладил бородку и заговорил иным тоном, деловитым и собранным.

— Хорошо. Оставим Арбитров в резерве. В таком случае предлагаю зафиксировать принятые меры протокольным решением и перейти к голосованию.

Ядвига Ягеллонка выбрала этот момент, чтобы впервые высказаться длинной фразой. Голос её звучал ровно, без интонационных пиков, и от этого каждое слово весило вдвое больше.

— Напомню присутствующим о протоколе, — произнесла варшавская княгиня. — Решения, принятые определённым кворумом, становятся обязательными для всех участников. Включая несогласных. Если Илларион Фаддеевич соберёт кворум, Москва будет вынуждена либо подчиниться, либо нарушить протокол и оказаться за пределами системы.

Она замолчала. Взгляд её скользнул по экрану Голицына и задержался на мгновение. Предупреждение прозвучало вежливо, почти дружелюбно, и от этого его содержание казалось ещё опаснее.

Именно поэтому Голицын пришёл на совещание лично, а не прислал заместителя с расплывчатыми полномочиями. Неформальный, но обязывающий протокол Бастионов превращал голосование в ловушку, из которой не существовало достойного выхода. Допустить голосование означало подставить либо Платонова, либо себя. Голицын присутствовал, чтобы не дать Потёмкину набрать кворум.

— Протокол я знаю не хуже вас, Ядвига Казимировна, — московский князь ответил с безупречным спокойствием. — И полагаю, что собравшиеся достаточно разумны, чтобы обойтись без голосования.

Повисла пауза. Потёмкин переводил взгляд с одного собеседника на другого, подсчитывая голоса. Голицын — против. Посадник только что зарубил силовой сценарий, выбрав торговлю. Ядвига заняла выжидательную позицию и явно не собиралась из неё выходить. Давид Багратуни молчал весь вечер, не поддержав ни одну сторону. Джеванширов беспокоился об экономике, но от прямых обязательств уклонялся. Светлояров вообще явился незваным — его присутствие скорее размывало кворум, чем укрепляло. Арифметика складывалась не в пользу Потёмкина.

— Подведём итоги, предлагаю действовать следующим образом, — практически выплюнул Потёмкин тоном человека, который проиграл тактическое сражение, но сохранил стратегическую позицию. — Расширение экономической блокады: полный запрет на поставку высокотехнологичных компонентов и прецизионного оборудования на территории Платонова. Усиление разведывательной активности: каждый из присутствующих наращивает агентурную сеть для определения местоположения строительства. Подготовка совместного ультиматума: в случае обнаружения Бастиона мы предъявим его Платонову от имени всех участников совещания.

Возражений не последовало. Голицын откинулся в кресле и скрестил руки на груди, давая понять, что не поддерживает решение и не собирается этого скрывать, однако голосование не состоялось, а рекомендация — не приказ.

Экраны гасли один за другим. Потёмкин отключился последним, задержавшись на секунду, словно хотел убедиться, что никто не остался в канале для приватного разговора за его спиной.

Утренний туман ещё не рассеялся, когда Дитрих встал у ворот монастыря, наблюдая за формированием колонны. Двадцать рыцарей в облегчённых доспехах выстроились справа, десять Стрельцов с автоматами и подсумками заняли левую сторону двора. Между двумя группами пролегало расстояние шагов в пять, и даже в этих пяти шагах чувствовалась дистанция, измеряемая не метрами, а столетиями недоверия между магом и солдатом.

Комтур Гольшанский, рослый поляк с обветренным лицом, проверял снаряжение авангарда. Стрелецкий сержант Долматов стоял чуть поодаль, наблюдая за своими людьми. Коренастый, с аккуратно подстриженными усами и цепким взглядом человека, привыкшего оценивать каждый куст как потенциальное вражеское укрытие.

Маршал подошёл к Гольшанскому.

— Йонас, я пойду с вами, — произнёс Дитрих негромко, чтобы слышали только двое.

Комтур удивлённо приподнял бровь.

— Наблюдателем, — уточнил маршал, и тонкая улыбка тронула уголок его рта. — Командуешь ты. Я просто хочу посмотреть, как всё это сработает на практике.

Гольшанский кивнул, сообразив, что возражать бессмысленно. Дитрих не мог доверить первый совместный выход подчинённым. Слишком велика была вероятность того, что рыцарь сцепится со Стрельцом, или Стрелец плюнет на приказ рыцаря, или два подразделения, столкнувшись с Бездушными, начнут воевать каждое по собственной схеме, мешая друг другу. Любой из этих вариантов означал труп, а труп в первом же рейде похоронил бы идею совместных операций на месяцы вперёд.

Колонна вышла из ворот и двинулась на север, в сторону Пограничья. Дитрих держался в середине, между рыцарским авангардом и стрелецким арьергардом, наблюдая за обеими группами одновременно.

Проблемы начались через час.

Гольшанский по привычке выдвинул рыцарей вперёд, растянув авангард веером. Орденская тактика, отточенная десятилетиями: передовое звено прощупывает пространство магическим зрением, при обнаружении противника второе звено наносит удар на подавление, затем оба набирают разгон, идут на таран, сходятся в ближнем бою и добивают. Рыцарям не нужно прикрытие, потому что каждый рыцарь сам себе и щит, и меч. Быстро, эффективно, привычно. И совершенно не предусматривает десять Стрельцов в арьергарде, которым в этой схеме попросту нечего делать.

Долматов, шагавший рядом с Дитрихом, покосился на растянутый авангард, и между его бровей залегла глубокая складка.

— Ваше превосходительство, — обратился сержант вполголоса, — разрешите слово?

Дитрих кивнул.

— Можно просто «маршал».

— Маршал, авангард идёт без прикрытия на флангах. Если стая окажется крупнее ожидаемой, Стриги обойдут с боков. Мы так не работаем. Разведка, огневые позиции, только потом продвижение.

— Передай комтуру, — просто ответил фон Ланцберг.

Долматов подошёл к Гольшанскому. Маршал наблюдал за коротким разговором с расстояния десяти шагов, не слыша слов, но читая жесты. Сержант указывал на фланги, объясняя что-то сдержанно и профессионально. Комтур слушал с выражением вежливого раздражения и в конце концов отмахнулся.

— Мы Бездушных громили, когда вы ещё в пелёнки мочились, сержант, — донеслось до Дитриха.

Долматов вернулся, стиснув зубы, и занял своё место в колонне. Дитрих промолчал. Ему нужно было увидеть, где именно порвётся натянутая струна, и вмешиваться раньше времени означало лишить себя этой возможности.

Второй инцидент случился на привале. Один из Стрельцов протянул молодому рыцарю автомат, предлагая запасное оружие для вылазки. Рыцарь, светловолосый парень лет двадцати двух с прямой спиной и надменным подбородком, посмотрел на протянутый автомат так, словно ему предложили взять в руки дохлую крысу.

— Я одарённый рыцарь, а не сиволапый мужик с пищалью, — процедил он, отвернувшись.

Стрелец побагровел. Ладонь его дёрнулась к ремню автомата, пальцы побелели на цевье. Долматов оказался рядом мгновенно, перехватив руку своего бойца коротким, почти незаметным жестом. Стрелец выдохнул, развернулся и отошёл.

Дитрих отметил фамилию рыцаря. Курт фон Альтхаус, ортодокс из тех, кто считал себя сосланным — выброшенным из Бастиона в захолустье. Парень молод, эмоционален и глуп. Его злость искала выход.

Стаю обнаружили раньше, чем рассчитывали. Разведчик Гольшанского, шедший в полукилометре впереди, прислал сигнал по амулету связи: овраг, заросший ельником, полтора десятка Трухляков и три Стриги. Вдвое больше, чем показала предварительная разведка.

Гольшанский, не колеблясь, отправил звено по привычной схеме. Десять рыцарей ударили магией вниз по склону оврага. Огненные сгустки и ледяные копья врезались в серую массу Трухляков, разбрасывая их по кустам. Твари визжали, корчились, падали. Вторая линия рыцарей двинулась на добивание, клинки нашли свою работу. Дитрих наблюдал с края оврага, привалившись плечом к стволу берёзы.