Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Впрочем, Степан понимал и другое. Все в этом зале понимали. После захвата Мурома Екатерина Терехова превратилась из княжны, чьё слово решало людские судьбы, в декорацию. Номинальная жена при номинальном ландграфе, за спиной которого стоял Платонов. Вчерашние просители, годами заискивавшие перед её отцом, теперь могли позволить себе роскошь равнодушия, а кое-кто и откровенной дерзости.

Несколько пар глаз скользнули к Тереховой. Та не шелохнулась, продолжая смотреть в окно, и лишь пальцы на ножке бокала побелели.

Степан стоял в десяти шагах от боярина. Злость на жену никуда не делась, она пыталась сделать из него куклу, и он эту попытку пресёк, всё так. Однако это не имело ровным счётом никакого значения, потому что лысеющий боярин унизил его жену в его доме.

Пиромант двинулся через зал быстрым шагом, от которого расступались гости, читая в лице ландграфа что-то такое, чему не хотелось стоять на пути. Анцифоров-младший заметил его слишком поздно. Безбородко остановился перед ним, и боярин вынужден был задрать голову: ландграф был выше на полторы головы и шире в плечах вдвое. Шрам через щёку и ожоги на запястьях, выглядывавшие из-под манжет, дополняли картину лучше любых слов.

— Моя жена, — произнёс Степан ровным голосом, разнёсшимся по притихшему залу, — ландграфиня Муромская, урождённая княжна. Оскорбить её, значит оскорбить меня. Если у вас есть к ней претензии, предъявляйте их мне. Здесь и сейчас или на дуэли, как вам удобнее. Выбирайте!

Воздух вокруг пироманта дрогнул. Лёгкое марево, какое поднимается над раскалённым камнем в полдень, поплыло от его плеч, и ближайшие гости инстинктивно подались назад. Огня ещё не было, лишь его обещание, и все в зале это поняли.

Анцифоров-младший побледнел, затем покраснел. Глаза его метнулись по сторонам в поисках поддержки, которой не нашлось.

— Я… Ваше Сиятельство, вы меня неверно поняли, — пробормотал боярин, отступив на полшага. — Прошу прощения, если мои слова были истолкованы…

— Не истолкованы, — перебил Безбородко, не повышая голоса. — Услышаны. Извинитесь перед моей супругой.

Анцифоров-младший повернулся к Екатерине и поклонился глубже, чем требовал этикет.

— Прошу прощения, Ваше Сиятельство. Мои слова были неуместны.

Терехова едва заметно наклонила голову, принимая извинения. Лицо её не выразило ничего.

Екатерина смотрела в широкую спину мужа, и привычная схема, которой она привыкла объяснять мир, давала сбой. Полчаса назад этот человек отчитал её наедине, жёстко обозначив границу, через которую ей не следовало переступать. А сейчас встал перед всем залом, заслонив её собой от того же самого муромского боярства, среди которого она выросла. Не потому что ему выгодно. Не потому что она попросила. Он злился на неё, Терехова видела это по напряжению в плечах, по скупости движений. И всё равно не позволил чужому человеку унизить свою жену в собственном доме. Это был не расчёт и не политика. Это был характер, с которым Екатерина пока не знала, что делать.

Безбородко, меж тем, развернулся и отошёл к столу, налив себе воды из хрустального кувшина. Марево рассеялось. Приём продолжился, однако тональность в зале переменилась: разговоры стали тише, взгляды в сторону ландграфа — осторожнее.

Гости разъехались к десяти. Прислуга убирала посуду и гасила свечи. Разминая затёкшую шею, Безбородко стоял в полутёмном коридоре второго этажа, у высокого стрельчатого окна, расстёгнув верхнюю пуговицу рубашки и ослабив бабочку. Костюм, заказанный Екатериной у портного, сидел хорошо, пиромант должен был это признать, хотя и не стал бы говорить вслух.

Шаги за спиной он различил раньше, чем услышал голос. Лёгкие, размеренные, с характерным стуком каблуков по паркету. Терехова остановилась в двух шагах.

Несколько секунд они молчали. Степан смотрел в тёмное окно, за которым виднелись крыши спящего города. Екатерина стояла чуть позади, сцепив руки перед собой.

— Спасибо… Степан, — произнесла она негромко.

Он обернулся. Впервые за почти три недели совместной жизни она обратилась к нему по имени и на «ты». Без титула, без дистанции, без ледяной вежливости, которой окутывала каждую фразу. Лицо её оставалось сдержанным, подбородок чуть приподнят, и лишь что-то в глазах, какая-то неуверенность, совершенно ей несвойственная, выдавало, чего стоили эти два слова.

Безбородко коротко кивнул.

— Тебе не за что благодарить. Ты моя жена.

Сказал и поймал себя на том, что фраза прозвучала мягче, чем он рассчитывал. Повисла тишина. Оба стояли рядом, и впервые за всё время между ними не было ни холода, ни привычного поединка. Степан не знал, что с этим делать. Он умел выжигать укреплённые точки, умел стрелять на звук и ломать кости в рукопашной. Тишина рядом с женщиной, которая смотрела на него не с расчётом и не с превосходством, а с чем-то незнакомым, выбивала его из колеи.

— Спокойной ночи, — проговорил он чуть хрипло и кашлянул, прочищая горло.

Екатерина кивнула и пошла к своим комнатам. Шёлк платья тихо шуршал в пустом коридоре. У двери она остановилась и обернулась. Губы приоткрылись, словно она собиралась что-то добавить. Степан ждал, не шевелясь. Терехова помедлила мгновение, качнула головой, отвечая на собственный невысказанный вопрос, и скрылась за дверью.

Безбородко выдохнул, повернулся обратно к окну и долго стоял, глядя на крыши Мурома. Между лопатками до сих пор сидело напряжение, однако теперь оно ощущалось иначе.

Я толкнул дверь, не постучав. В руке была четвёртая редакция списка гостей, нужно было проговорить с Ярославой последнюю дюжину имён, прежде чем Савва отправит приглашения.

Вместо рабочего кабинета меня встретила картина, к которой я оказался не готов.

Посреди гостиной стояла Ярослава в свадебном платье. Белоснежный шёлк с серебряной вышивкой по лифу облегал её фигуру, переходя ниже талии в широкую юбку, которую две служанки расправляли на полу, стоя на коленях. Третья держала шкатулку с булавками. Медно-рыжие волосы были распущены по плечам вместо привычной боевой косы, и в тёплом свете из окна они отливали старым золотом. Мажордом Савва стоял чуть в стороне, сцепив руки за спиной, и что-то тихо обсуждал с пожилой портнихой в очках.

Ярослава увидела меня и округлила глаза.

— Нет, нет, нет! — она замахала руками, едва не выронив подол. — Прохор, если ты сделаешь ещё один шаг, я натравлю на тебя Савву, — княгиня подхватила юбку и развернулась спиной, загораживая платье собственным телом, словно речь шла о военной тайне. — И трёх портних с булавками!

— Мне нужно обсудить список, — я помахал листами, не двигаясь с места.

— Список подождёт! Жених не должен видеть платье до свадьбы! — Засекина ткнула пальцем в сторону двери, но уголки её губ подрагивали от сдерживаемой улыбки. — Закрой глаза и пяться к двери. Медленно. Не подглядывай!

— Это суеверие, а платье тебе очень идёт, — заметил я, разглядывая серебряную вышивку на лифе. Искусная работа. Засекина в этом платье выглядела так, что у меня на секунду перехватило дыхание, хотя признаваться в этом я не собирался.

— Суеверие, которому века, — отрезала Ярослава, подхватывая юбку и разворачиваясь ко мне. Служанки едва успели убрать булавки. — Ты можешь быть хоть трижды Архимагистром, но приметы мы нарушать не будем. Выйди и подожди в коридоре.

Одна из служанок подавила смешок. Савва деликатно кашлянул.

— Ваша Светлость, возможно, будет уместно…

— Ярослава, Савва, список гостей, — перебил я, разворачивая листы на ближайшем столике. — Четвёртая редакция. Нужно согласовать сегодня.

Засекина закатила глаза.

— Ты невозможен, — бросила она, но уже подходила к столу, подхватив юбку одной рукой, чтобы не наступить на подол. Служанки засуетились следом, одна придерживала шлейф, другая убирала булавки из волос. — Ладно, давай посмотрим.

Савва занял место за её левым плечом, раскрыв кожаную папку.— Голицын и Посадник, — начал я. — Почётное место за главным столом.