Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Правая рука после битвы на площади еле разгибалась. Тот, кто защёлкивал цепочку, перехватил ему запястье такой хваткой, что запястные кости буквально затрещали, и с тех пор пальцы ещё удерживали кружку, но ничего тяжелее он поднять не мог. В комнате стоял спёртый воздух и запах его собственного пота.

Дверь открыли в начале второго.

Первым влетел ворон, крупный и чёрный, с белой отметиной у клюва, и сел на шкаф. Свияжин узнал его сразу. Про ворона, вечного спутника Великого князя, в Эфирнете писали не реже, чем про самого Платонова.

Следом вошёл молодой человек лет двадцати пяти, в дорожной одежде, без свиты и оружия. Он сел напротив, не спросив разрешения, и первым делом посмотрел на ставни.

— Ваша задумка?

— Моя.

— Кто ставил?

— Мастеровые с порохового.

— Полосу снизу оставили. Из сада простреливается.

Свияжин молчал. Разговаривать о ставнях он не собирался, а спрашивать, кто перед ним, было незачем.

Птица подтвердила то, что он и без неё подозревал с окончания штурма. У Киндякова не было сильных магов, а барьер вокруг города вскрыли играючи, хотя чары эти ставили при основании города и потом не раз укрепляли. Всё это сделали не симбирцы. За теми стоял кто-то третий, и он сейчас сидел напротив и говорил какую-то чепуху про ставни.

— Угрюм, значит… — протянул Тарас.

— Угрюм, — просто отозвался собеседник.

— Ваши люди меня и взяли.

— Мои.

Гость признал это легко, и от этого Свияжину стало муторнее, чем от самих слов.

— Знаю, — сказал вдруг гость, и Тарас не сразу понял, что сказано было не ему.

Ворон переступил на шкафу и затих.

— Откуда вы родом?

— Из Макаровки. У отца там было поместье, а сам он служил капитаном в княжеской дружине.

— В каком возрасте открылся дар?

— В четырнадцать.

— Кто платил за обучение?

— Никто. Армия взяла меня на службу и сама учила, за это я отслужил обязательные пятнадцать лет.

Вопросы шли ровно, без нажима, а Тарас отвечал скупо и злился на себя за каждое слово. Всего он служил двадцать два года, из них последние четыре командовал гарнизоном покойного князя, и всякий раз, когда над ним ставили человека помоложе и родовитее, ему объясняли, что дело не в древности рода, а сугубо в заслугах.

— Сколько лет уже топчетесь на третьей ступени?

Вопрос был задан без какой-либо связи с предыдущими, и Свияжин ответил раньше, чем сообразил, что отвечать не хочет.

— Четыре.

— Причина?

— Причина в деньгах, — сказал он резче, чем следовало. — Сама Эссенция на вес золота, но это ещё полбеды, кристаллы можно купить. Платить надо за другое: за камеру с усиленными стенами, которую держат для тебя одного, и за двух Магистров, которые сутки дежурят подле тебя, чтоб не убился, и на это время отказываются от другой работы. Один заход на прорыв стоит двадцать тысяч. Столько мне не платили и за год.

— Тот метод, о котором вы говорите, как лупить кувалдой по замку, — гость постучал ногтем по краю стола. — В моих владениях так не работают. Ломать надо один барьер, а не давить на все сразу, и сперва надо посмотреть, какой барьер у человека держится крепче.

— Посмотреть… — отозвался Тарас, пытаясь понять, что за чушь городит собеседник.

— Мой отец — электромант, как и вы. Он задержался на третьей ступени Мастера двенадцать лет, потому что видел, чем кончаются такие камеры, и не хотел, чтобы с ним случилось то же. Сейчас он Магистр второй ступени. Проверить потом это сможете сами.

Свияжин сидел неподвижно, и лицо у него, как он надеялся, не изменилось. Дышать он стал чаще, чем минуту назад, и знал, что это заметно.

— Теперь считайте. Где вы ошиблись?

Тарас принял вопрос как продолжение прежней темы и начал говорить, что деньги на прорыв надо было брать в долг, а он всё ждал, пока накопит сам. Гость слушал молча и не подтверждал ни словом верность сказанного, и к середине фразы стало понятно, что спрашивают вовсе не об этом.

— Вы про город? — мрачно уточнил бывший генерал.

— Про город.

Ответ он формулировал дольше, чем хотел.

— Восточные ворота. Держал там одну роту вместо двух. Не все пулемёты из арсенала успели поднять на башни, часть лежала в ящиках. И я поверил, что соседние княжества не двинутся хотя бы до осени: пока собирают озимые, армию обычно с места не двигают.

— Что ещё?

— Мамлеевых надо было расстрелять в первый же день, — буркнул он.

— Всё?

— Всё.

— Ничего из этого вас не погубило. Хоть две, хоть четыре роты у ворот не остановили бы тех, кто сломал барьер и врата, пулемёты на башнях имелись, они тоже не помогли. Погубило вас другое, и началось оно задолго до штурма.

Он говорил ровно, не повышая голоса, и от этого каждое обвинение звучало как отдельный, самостоятельный удар.

— Разоружили вы город на словах. Сдали стволы вам те, кто и без того не стал бы стрелять, а кто подчиняться не собирался, тот оружие оставил при себе. Таких дворов по городу стояло достаточно, чтобы поднять восстание в любую неделю, и Киндяков для этого не требовался. Мне это принёс боярин Геркен ещё вчера, никем не спрошенный: торопился быть полезным новой власти.

На лице Свияжина заиграли желваки, а Великий князь продолжал.

— Семью покойного князя вы держали в тюрьме, но без приговора суда, отпустить тоже не решились. Судили бы по закону и при народе, и приговор был бы не ваш, а судейский, и город понял бы, что власть действует по правилам. Выпустили бы под гарантии отречения от власти, и город счёл бы это милосердием. Вместо этого у ваших врагов две недели был готовый повод сплотиться — живое знамя, а у вас не было ни одной бумаги, объясняющей, кто вы такой. Комендантский час и обыски только запугали город. Защищать вас никто не вышел. Часть дворянства вы к себе привлекли обещаниями должностей и на этом остановились. Пока обещание не исполнено, человек ничего не приобрёл, он только ждёт, а ждущий при перемене власти не теряет ничего и спокойно идёт просить у следующего. Эти же люди через день стояли у Киндякова в очереди на присягу, и ни один не спросил, что будет с вами. Отдайте вы места на другой же день, хоть половину, эти люди дрались бы за вас, потому что дралась бы за своё.

Щеки Свияжина заалели. Он почувствовал себя нерадивым учеником, распекаемым строгим директором.

— И последнее: вас не было на восточной стене, когда начался штурм и уже потом вы дрались сами, вместо того чтобы командовать. Гарнизон фактически действовал без приказов.

Он помолчал.

— И ещё одно, раз уж вы сами про это сказали. Расстрелять Мамлеевых в первый день можно было. Способ рабочий, через полгода город бы вам его простил, разыграй вы остальные карты верно. Только в этом случае сюда пришёл бы не я, а конвоиры, и этот разговор бы не состоялся.

Тарас опустил глаза на собственные руки. Правая лежала на столе ладонью вниз и пульсировала спазмами, и он видел, что гость это тоже заметил. Отвечать не хотелось, но он ответил через силу.

— Потому и держал в тюрьме… Казнить женщин и детей я не смог, а решить вопрос иначе не сумел.

— Значит, я в вас не ошибся, — прозаичным тоном произнёс Платонов.

Похвала пришла не с той стороны, с которой он её ждал. Гордиться ему было нечем, кроме по-настоящему сильного магического дара, а о нём не сказали ни слова.

Он понял, что весь разговор его не допрашивали, а взвешивали, разбирая по частям, и одобрили за то, что он сам счёл своей слабостью: не смог принять жёсткое решение. Спрашивать о главном никто не собирался, и он сказал главное сам, раньше, чем понял, что оправдывается.

— Меня брали двадцать человек разом, и троих я успел достать. Будь их меньше, заплатили бы жизнями.

— Троих вы действительно достали, — гость смотрел прямо. — Уверен, вы тот бой анализируете с той минуты, как вас сюда посадили, и главного в нём до сих пор не нашли. Вы же электромант. Я видел, что молнию весь бой тянуло к моим бойцам. Вы заметили это с первой минуты и не придали значения. Вот это и стоило вам победы, а не две роты у ворот.