Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Свияжин молчал долго. Он мог возразить и даже знал как, но любой его довод рассыпался, стоило довести его до логического конца.

— Идём дальше. Предположим, симбирская армия вообще не пришла бы.

— Я бы удержал город, — уверенно отозвался Тарас.

— Вы бы не дожили до осени. Четыре тысячи солдат были разбросаны по постам и складам и заняты обысками, и собрать их в одном месте вы не могли, не оголив защиту города. Жалованье гарнизону платят из казны, казну ведёт Приказ, а тот сидит в городе, который вас ненавидит. Через месяц дворяне предложили бы вашим офицерам вдвое больше, чем они получают сейчас. Первым ушёл бы один, за ним второй, а солдаты уходят вслед за офицерами. Дворяне не стали бы драться с вами на улицах, они сидели бы по своим поместьям и стреляли из окон, а выковыривать их оттуда было нечем: против одного одарённого в его собственном доме нужен взвод, а взводов у вас на полсотни таких дворов и на комендантский час разом не хватало. Вас убрали бы свои, без боя и без приговора, где-нибудь на лестнице кинжалом под рёбра или ядом в манной каше, — кривая усмешка мелькнула на губах Платонова.

— Это ваши догадки, — зло процедил офицер.

— Это жизненные реалии. Думать вы умеете, иначе бы не стали генералом, а время у вас есть, чтобы разложить мои слова на составляющие.

Свияжин посмотрел на закрытые ставни. За ними лежал его город, в котором он не сумел найти ни одного человека, готового за него умереть. Об этом он думал не первый день — ещё со второй недели, когда подписывал очередной указ об экстренных мерах.

За ставнями было и кое-что другое. В штабном узле связи третий год служила Аглая Родионова, и у неё росла четырёхлетняя дочь, записанная без отца. Его дочь. Денег он давал им вдвое больше, чем полагалось, дом на Садовой оплачивал сам, а нигде не числился её отцом. Девочка родилась в тот самый год, когда ему отдали весь гарнизон, а мать её служила в его штабе. Признай он дочь тогда, разбирали бы не отцовство, а связь начальника с подчинённой, и должность, которой он ждал двадцать лет, ушла бы другому. Он отложил это на год, потом ещё на год и дооткладывался до того, что признавать стало поздно.

Пока он был генералом, этого хватало. После его смерти они не получили бы ничего, и хуже того: в штабе рано или поздно кто-нибудь всё-таки указал бы на связистку, которая ходила к узурпатору по вечерам.

Гость про его незаконнорождённую дочь и её мать не сказал ни слова. Свияжин смотрел на него и понимал, что человек, знающий о древнем барьере вокруг Казани больше, чем он сам, знает и про дом на Садовой. Молчание об этом было хуже прямой угрозы: угрозу хотя бы можно было обсудить.

— Зачем вы всё это говорите? — не выдержал Тарас.

— Открытого суда не будет, — гость откинулся на спинку. — Я читал рапорт о том, как вас брали. Двадцать человек еле справились с одним электромантом. Вот на что способен один сильный маг, и глупо держать такого под замком. Я предлагаю вам работу.

— Работу?.. — брови узника взлетели к кромке волос.

— Я проведу вас через прорыв. Не кувалдой, как делают недоумки из Академического совета, а своим методом. Если справитесь, дальше станет возможен разговор и об Архимагистре, но обещать этого никто не станет, даже я. Взамен вы служите мне и приносите магическую клятву верности.

О таких клятвах Свияжин слышал дважды за всю жизнь, оба раза вскользь, и ставил их в один ряд с родовыми проклятиями и псоглавцами из Татарии.

— Что бывает, если её нарушить?

— Вы умираете. В тот же час, где бы ни находились и что бы к тому времени ни успели сделать, — гость сказал это так же ровно, как говорил про роты и жалованье. — Я предпочитаю, чтобы люди понимали, что подписывают.

— Кем я буду?

— Пока что боевым магом. Генерал из вас скверный, это видно по всему, что мы сейчас разобрали, и это можно исправить, если человек умеет признавать свои ошибки.

Про себя Свияжин перевёл это грубее: генерал из него как из дерьма пуля.

— Покажете себя — получите личное дворянство и отряд под командование. Не покажете — останетесь боевым магом.

— Я командовал гарнизоном четыре года.

— И потеряли город за одно утро, — так же равнодушно отозвался собеседник.

Насмешку Свияжин перенёс бы легче. Он поднялся.

Он был тяжелее гостя и на голову выше, и обычно этого хватало, чтобы разговор кончался так, как ему нужно. Гость не отодвинулся и не позвал караул. Он поднял глаза, и Свияжин, бывавший в разных передрягах, сел обратно раньше, чем принял решение садиться. Это было ясно и проверки не требовало: до двери он не дошёл бы, всё решилось бы без схватки, одним движением руки, на которое ему нечем ответить.

— Нет, — резко бросил Тарас.

Гость поднялся сразу, будто ожидал отказа и заранее его учёл. У приоткрытой двери он обернулся не к Свияжину, а к караульному.

— В семь принести ему еду и проследить, чтобы поел. И врача пришлите, у него правая рука толком не разгибается.

Дверь начала закрываться.

Тарас сидел в этой комнате вторые сутки и всё это время ждал разговора, в котором с ним будут торговаться. Торговаться никто не собирался. Его не уговаривали и ему не угрожали. В двух фразах гость решил, что с ним делать, и стало ясно, что обойдётся без него без малейшего труда.

Он подумал не о ранге Архимагистра и не о прорыве. Он подумал о доме на Садовой и о том, что ни в одном документе на этот дом его имени нет, а дочь его больше никогда не увидит, если сейчас он позволит гордыне заглушить голос разума.

— Стойте!

Великий князь остановился.

— Вы правы насчёт оружия, — голос прозвучал чуждо, и Свияжин сделал паузу. — Я знал об оружии, но забирать не стал, потому что не решился на обыски в дворянских домах. Считал, что успею позже. Офицеров я не держал ничем, кроме жалованья, и знал это. И про то, что дворянам я был бы как кость в глотке тоже понимал, но выхода найти так и не сумел.

Он замолчал и заставил себя договорить.

— Про железо на тех магах я тоже всё понял. Заметил в первую же минуту. Разбираться не стал, потому что тогда пришлось бы отступать, а делать это у них на глазах я не хотел.

Гость вернулся к столу, но садиться не стал.

— Другой разговор. Повторяйте за мной.

Платонов спокойно снял с него аркалиевую цепочку, будто не боялся внезапного удара. Хотя, похоже, действительно не боялся. Зачем бы Архимагистру бояться Мастера.

Слова клятвы были короткими, без единого лишнего. Свияжин повторял их и слышал собственный голос со стороны: служить, не обращать дар против него и против его людей, не разглашать доверенное, и всё это до конца жизни, без единой оговорки. Воздух в комнате густел с каждой фразой, а после пореза на пальце стало трудно дышать, будто в лёгкие налили тёплой воды.

На последнем слове под кожей у запястья резко кольнуло, поверх неё высветился глиф, и боль ушла внутрь, к сердцу, и там осталась.

Развернувшись, гость пошёл к двери.

— Врач всё равно вас осмотрит. Поедете пока что в распоряжение командующего Стрельцами недели на две-три. Новых бойцов я проверяю на Бездушных. Прорывом займёмся в августе, когда вернётесь.

Ворон снялся со шкафа и вылетел следом за хозяином. Дверь закрыли, и замок щёлкнул, как и в предыдущие дни.

Свияжин остался за собственным столом, в кабинете, из которого две недели правил городом, и попробовал понять, кем он теперь считается. Генералом он перестал быть на рассвете девятого июля. Узником пока оставался: ключ по-прежнему поворачивали снаружи, но к утру его отпустят, и этого за ним тоже не будет. Останется одно, короткое и понятное: боевой маг на службе угрюмского правителя, которого отправят туда, куда прикажут.

Он прислушался к себе и обнаружил, что от этой мысли ему легче, чем было все эти дни.

Из Казани я вышел в тот же день и направился вверх по реке. Дважды сошёл на берег ради договорённостей на будущее.

В Чебоксарах на всё ушло несколько часов, проведённых за деловым ужином. Князь Дмитрий Иванович Сатыгин-Кондинский дважды прочёл привезённый документ, поискал в нём второе дно, обсудил со мной различные приятные возможности вроде поставки Сумеречной стали и прочих ценных ресурсов и, не найдя подвоха, подписал. Текст слово в слово повторял соглашение, которое в Казани подписал Киндяков, только симбирские земли в нём были заменены чебоксарскими.