Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ) - "Afael"

— Марфа Петровна. — Она чуть склонила голову. — Пойдёмте. Здесь неудобно разговаривать.

Она провела меня в кладовую — тесную комнатку, заставленную бочками и мешками. Пахло мукой, солью и сушёными яблоками. Марфа Петровна прикрыла дверь и повернулась ко мне.

— Вы хотите знать, почему еда безвкусная.

— Хочу.

— Потому что я так велела.

Я моргнул. Потом ещё раз.

Что?

Она стояла передо мной — маленькая, тихая, незаметная — и смотрела спокойно, без тени смущения. Будто только что сказала о погоде, а не призналась в том, что год морила голодом собственного мужа.

— Вы? — переспросил я, когда обрёл дар речи.

— Я. — Марфа Петровна сцепила руки перед собой. — Ермолай выполняет мои указания. Уже год. Никакой соли, специй и жирных соусов.

Я прислонился к бочке с мукой, переваривая услышанное. Вот тебе и загадка. Вот тебе и детектив. Искал врага — нашёл жену. Искал саботаж — нашёл… что?

— Зачем?

Она вздохнула. В этом вздохе было столько усталости, что я почти услышал бессонные ночи и бесконечные тревоги.

— Вы видели моего мужа, Александр. Видели, как он ест?

— Видел.

— Он не знает меры. — Голос её стал глуше. — Если вкусно — ест, пока тарелка не опустеет. Потом просит добавки. Потом ещё. Он не может остановиться.

Я кивнул. Знакомая картина. Пищевая зависимость — только здесь это так не называют. Называют обжорством, грехом чревоугодия, слабостью характера, но суть та же: человек ест не потому что голоден, а потому что не может не есть.

— Я пробовала уговаривать, — продолжала Марфа Петровна. — Просить, умолять, плакать. Без толку. Он обещал есть меньше и через час уже сидел за столом снова. Лекари говорили — опасно, сердце не выдержит. Он их выгонял.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня. Я увидел эту историю так ясно, будто сам её прожил. Жена, которая любит мужа. Муж, который любит еду. И пропасть между ними, которая растёт с каждым днём.

— И тогда вы решили…

— Сделать еду невкусной. — Она кивнула. — Чтобы он съедал меньше и не хотел добавки. Чтобы вставал из-за стола, не объевшись до одурения.

Господи, — подумал я. — Год. Она год вела эту войну. Одна, тайком, против собственного мужа и думала, что побеждает.

— Не работает, — сказал я мягко.

Марфа Петровна подняла на меня глаза.

— Что?

— Не работает. Вы думаете, он стал есть меньше?

— Дома — да. Он почти не притрагивается к ужину, говорит — невкусно…

— А потом идёт в трактир.

Она замолчала. Лицо её застыло.

— Ваш муж сегодня был у меня, — продолжал я. — Знаете, что он заказал? Конечно знаете, и всё это съел до последней крошки. Потому что дома его ждала пресная каша.

Марфа Петровна прижала ладонь ко рту.

— Запретный плод сладок. Дома вы кормите его соломой — он терпит, а потом срывается. Бежит туда, где вкусно, и наедается вдвое против обычного. Вы не уменьшили его порции, Марфа Петровна. Вы их удвоили.

— Нет… — прошептала она. — Я хотела как лучше…

— Знаю.

Она стояла передо мной, измученная женщина, которая год вела тайную войну и только что узнала, что проиграла её с самого начала. Плечи её затряслись, в глазах блеснули слёзы.

— Тогда что делать? — выдавила она. — Смотреть, как он убивает себя? Я не могу, Александр. Двадцать лет вместе. Я не могу его потерять.

Двадцать лет она терпела его обжорство, храп, одышку. Смотрела, как он медленно наедает себе могилу. И всё равно любит.

— Есть другой путь, — сказал я. — Вкусно и полезно одновременно. Еда, от которой худеют, а не толстеют.

Она посмотрела на меня с недоверием.

— Такого не бывает.

— Бывает. — Я оттолкнулся от бочки. — Но вам придётся мне довериться и помочь.

Ермолай смотрел на меня как на врага народа.

Мы стояли на кухне — я, он и Марфа Петровна, которая привела нас обратно и теперь наблюдала из угла. Подручных она отослала, и правильно. То, что сейчас будет, не для чужих ушей.

— Значит так, — я закатал рукава. — Забудь всё, что делал последний год. Сегодня готовим по-новому.

— По-новому? — повар скривился. — Я много лет…

— Знаю. Князьям подавал, воеводам. — Я подошёл к полкам, начал осматривать припасы. — А теперь будешь подавать хозяину. Так, чтобы он ел с удовольствием и при этом не умер через год от разрыва сердца.

Ермолай открыл рот, но Марфа Петровна качнула головой, и он промолчал. Умная женщина. И повар умный — знает, кто в этом доме настоящая власть.

Я рылся в кладовой, откладывая нужное. Курица — есть, свежая, хорошая. Рыба — судак, отлично.

Есть всё, что нужно для нормальной еды.

— Слушай внимательно, — я выложил продукты на стол. — Объясню один раз.

Ермолай скрестил руки на груди, всем видом показывая, что слушать сопляка ниже его достоинства. Плевать. Пусть дуется, лишь бы делал что говорю.

— Хозяин толстый, — начал я. — Это мы знаем. Но толстеет человек не от еды вообще. Толстеет от определённой еды.

— От жирной, — буркнул Ермолай. — Потому хозяйка и велела без жира готовить.

— Неправильно.

Он поднял брови. Марфа Петровна подалась вперёд.

— Жир — не враг, — продолжал я. — Враг — это хлеб. Пироги. Сладости. Всё мучное.

— А каша? — подала голос Марфа Петровна. — Каша-то полезная, все говорят.

Хороший вопрос. Я видел по их лицам — не верят. Ещё бы. Всю жизнь им твердили, что жирное вредно, а хлеб и каша — всему голова. А тут приходит какой-то молокосос и говорит обратное.

— Каша лучше хлеба, — признал я. — Но всё равно опасна. Смотрите…

Я взял нож, начал разделывать курицу.

— Когда человек ест хлеб или пирог, тело превращает это в сахар. В большом количестве. Сахар бьёт в кровь, тело не знает куда его девать — и запасает, превращая в жир на боках, на животе, везде.

Нож мелькал в моих руках, отделяя филе от кости. Ермолай смотрел, и я видел — руки его чешутся. Профессионал. Не может спокойно смотреть, как другой работает.

— Каша делает то же самое, только медленнее. Сахар поступает не сразу, а постепенно, но всё равно поступает и если человек много ест и мало двигается — откладывается точно так же.

— А когда человек ест мясо или рыбу? — спросила Марфа Петровна.

— Сахара почти нет. Тело берет силу из мяса, причем медленно, так как мясо медленно переваривается. Ничего не запасает. Наоборот — начинает тратить старые запасы. Те самые, что на боках висят.

— Брехня, — не выдержал Ермолай. — Жир есть жир.

— Проверим. — Я отложил нож и посмотрел ему в глаза. — Через месяц. Если хозяин будет есть по моим правилам и каждый день гулять хотя бы час — похудеет. Если нет — можешь плюнуть мне в лицо. При всех.

— Гулять? — переспросила Марфа Петровна.

— Обязательно. — Я повернулся к ней. — Еда — это дрова. Тело — печка. Если дрова подкидывать, а печку не топить, они просто копятся. Чтобы жир уходил, нужно двигаться. Каждый день, не меньше часа. Прогулки, верховая езда, что угодно. Главное — не сидеть на месте.

Ермолай засопел, но промолчал. Марфа Петровна смотрела на меня с надеждой, которую боялась показать.

— Значит, никакого хлеба? — спросила она тихо. — Совсем?

— Совсем. Никаких пирогов и сладостей. Кашу — только на завтрак, небольшую порцию. Мясо, рыба, птица, яйца, овощи — сколько влезет. Масло можно, сливки можно, даже сало можно. И прогулки. Каждый день.

Я положил куриное филе на доску и повернулся к Ермолаю.

— Готовить тебя учить не буду. Сам всё умеешь. Расскажу другое — чем заменять то, что нельзя.

Повар чуть расслабился.

— Главная проблема — соусы, — продолжал я. — Ты как загущаешь? Мукой?

— А как ещё? — Ермолай пожал плечами. — Все так делают.

— Больше не делаешь. Мука — это тот же хлеб, только в соусе. Вот тебе замена.

Я взял миску, разбил туда два яйца, добавил ложку горчицы.

— Смотри внимательно.

Начал взбивать, тонкой струйкой вливая масло. Ермолай следил, как масса густеет, превращаясь в плотный желтоватый крем. Глаза его расширились.