Месть артефактора (СИ) - Хай Алекс

Отец поднялся. Грандмастер восьмого ранга, потомственный ювелир в четвёртом поколении. Сейчас он выглядел не величественно — он выглядел уставшим. Уставшим человеком, у которого пытались отнять всё.

Он прошёл к трибуне, принёс присягу и заговорил — негромко, но с той особой тяжестью, которую даёт пережитое:

— Хлебников хотел купить имя Фаберже за бесценок. Имя, которое моя семья строила четыре поколения. А когда не вышло — попытался уничтожить.

Он посмотрел на Муравьёва.

— Мою жену довели до смертельной болезни. Отравили мёртвым камнем, подброшенным по приказу Хлебникова. Мою дочь чуть не утопили в Фонтанке. Это не бизнес, ваша честь. Это была война на уничтожение.

Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как скрипит перо стенографиста.

Наконец, все свидетели обвинения выступили, и слово перешло к защите.

Адвокат Волкова поднялся, и я невольно подался вперёд. Фёдор Никифорович Плевако. Тот самый Плевако — потомок легенды российской адвокатуры, судебного оратора, чьи речи изучали в университетах.

Если у Волкова и оставались шансы, то они стояли сейчас перед судом в чёрной мантии.

— Уважаемый суд! — Плевако-младший раскинул руки широким жестом. — Обвинение нарисовало страшную картину. Предательство! Измена! Хищение национального достояния!

Адвокат медленно обвёл взглядом судей, останавливаясь на каждом.

— Но где же реальные доказательства личной вины моего подзащитного?

Он начал разматывать свою линию — мастерски, как опытный ювелир выкладывает камни в оправу. Каждый аргумент на своём месте.

Волков подписывал документы — да. Но генерал-губернатор подписывает сотни документов в неделю. Он доверял подчинённым, как доверяет любой руководитель. Конкурс проводил отдел государственных закупок, не лично Волков. Документация прошла через руки десятков чиновников. Возможно — и это ключевое слово, на котором Плевако сделал ударение — возможно, чиновники подделали документы и скрыли от генерал-губернатора истинное положение дел.

— Сергей Петрович Волков — жертва! — Плевако указал на подсудимого. — Жертва коварства Хлебникова и продажности чиновников, которые использовали его доброе имя как прикрытие!

Он повернулся к публике, словно актёр на сцене.

— Сергей Петрович Волков служил России сорок лет! Две войны! Тяжёлые ранения! Ордена за храбрость! Безупречное губернаторство! Неужели вы поверите, что человек с такой биографией предаст Родину ради денег?

Несколько человек в зале сочувственно закивали. Плевако умел убеждать — этого у него не отнять. Если бы я не знал всей подноготной, может, и сам бы проникся.

Но прокурор Корнилов знал своё дело не хуже. Он встал — спокойно, без театральных жестов. Рядом с Плевако его стиль выглядел почти аскетичным, но в этом и была сила.

— Уважаемый Фёдор Никифорович мастерски апеллирует к эмоциям, — начал он. — Сорок лет службы, ранения, ордена. Всё это правда. И всё это не имеет отношения к делу.

Он взял со стола документ.

— Банковские выписки. Сын подсудимого, Андрей Сергеевич Волков, получил три перевода по пятьдесят тысяч рублей от подставных фирм, принадлежащих структуре Хлебникова. Совпадение? — Корнилов сделал паузу. — Нет. Взятка.

Следующий документ — фотография.

— Волков и Хлебников в московском клубе «Империал». Дружеская встреча за закрытыми дверями. Случайное знакомство? Нет. Дружба с детских лет, одна гимназия, один выпуск.

И финальный удар. Корнилов поднял несколько листов.

— Переписка между подсудимым и покойным Хлебниковым, изъятая при обыске. Цитирую: «Наш проект идёт по плану, доля будет перечислена по обычной схеме». И далее: «Западные покупатели подтвердили интерес. Надо действовать, пока не спохватились».

Он посмотрел на Плевако.

— Господин Плевако, ваш подзащитный не жертва. Он соучастник. И переписка подтверждает это.

Плевако нахмурился.

Следующим выступал старший адвокат семьи Хлебниковых — Иван Григорьевич Малинин. Сухой, педантичный человек в безупречно сидящей мантии. Если Плевако действовал как тяжёлая артиллерия, то Малинин напоминал снайпера — точный, расчётливый, без лишних эмоций.

— Уважаемый суд, — начал он. — Павел Иванович Хлебников мёртв. Он не может защищаться. Не может ответить на обвинения. Не может посмотреть в глаза свидетелям и сказать свою правду. Якобы нанятый моим подзащитным Пилин — мёртв. Его показания даны под давлением, в условиях, которые невозможно проверить. А семья Фаберже — заинтересованная сторона. Прямой конкурент Хлебникова. Их показания — месть, а не справедливость.

Малинин повысил голос:

— Где прямые, неопровержимые доказательства? Где признание самого Хлебникова? Где свидетели, которые видели, как он лично подменял экспонаты?

Он повернулся к судьям:

— Вдова Хлебникова и трое его детей не должны страдать за недоказанные обвинения против мёртвого человека. Я требую полного оправдания и сохранения имущества за наследниками.

Неплохая попытка. Но тут снова поднялся Данилевский. В отличие от Плевако, он не работал на публику. И в отличие от Малинина, не прятался за юридическими формальностями. Данилевский работал фактами — и делал это виртуозно.

— Ваша честь, позвольте представить дополнительные доказательства.

Он разложил документы на столе перед судьями — аккуратно, как хирург раскладывает инструменты.

— Это не месть конкурента. Это защита от преступника, который систематически уничтожал людей. Лидия Павловна Фаберже — мать семейства, которая едва не умерла от мёртвого камня, подброшенного по схеме Хлебникова. Василий Фридрихович — Грандмастер, потерявший репутацию, выстроенную десятилетиями честного труда. Елена Васильевна — молодая женщина, которую чуть не утопили в Фонтанке. Хлебников разрушал не бизнесы. Он разрушал судьбы.

Он взял со стола ещё один лист.

— Список других жертв. Семья Сазиковых — разорены, вынуждены эмигрировать в Париж. Верховцевы — потеряли фирму, существовавшую восемьдесят лет. Завод купца Овчинникова сожжён. И это только те, кого мы знаем. Сколько ещё семей должно было пострадать?

Зал молчал.

— Я прошу суд признать вину Хлебникова в полном объёме и назначить компенсацию всем пострадавшим за счёт конфискованного имущества.

Несколько человек в зале захлопали. Муравьёв стукнул молотком — но, мне показалось, без особого энтузиазма.

Последним встал Корнилов. Заключительное слово обвинения.

— Господа присяжные, — прокурор стоял прямо, руки за спиной. — Перед вами высокопоставленный чиновник, который предал доверие народа ради денег. И мёртвый предприниматель, превративший бизнес в преступную империю. Я требую максимального наказания. Не ради мести, но ради справедливости. Пусть это дело станет предупреждением для каждого, кто считает себя выше закона.

Корнилов сел. Муравьёв обвёл зал тяжёлым взглядом.

— Суд удаляется на совещание.

Полтора часа растянулись в вечность.

Зал гудел приглушёнными разговорами. Кто-то выходил в фойе и возвращался, кто-то нашёл работающий автомат с кофе и наслаждался напитком.

Мать держала отца за руку — просто держала, молча. Лена теребила платок, перекручивая его между пальцами. Время от времени она поглядывала на дверь, за которой скрылись судьи.

Денис подошёл, присел на корточки рядом с моим креслом.

— Что думаешь?

— Волкова осудят, — тихо ответил я. — Переписка и банковские переводы сыну — это приговор, как бы ни пел Плевако. С Хлебниковым сложнее — мёртвого судить всегда труднее, Малинин неплохо работает на сомнениях. Но доказательств достаточно.

— Плевако мощно выступил.

— Мощно. Но не по делу. Ордена и ранения не отменяют преступлений.

Денис кивнул и вернулся на своё место.

Подошёл Овчинников — Павел Акимович похудел после всех передряг, но глаза были ясные, спокойные. Пожал мне руку крепко, двумя руками.

— Александр Васильевич. Спасибо вам за всё.