Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Ваше Высочество, вопрос по топливному кризису, охватившему Содружество. За прошедшие месяцы ваши княжества, полагаю, переплатили значительные денежные средства. С начала этого кризиса прошло больше восьми месяцев. Что-то изменилось?

— Изменились три вещи, назову по порядку. Первая: топливо к нам больше не ездит трактами. С апреля оно идёт водой и рельсами, и перевозка в результате такой логистики обошлась втрое дешевле прошлой осени. Вторая: мы активно занимаемся разведкой потенциальных нефтяных месторождений на наших землях для дальнейшей их разработки. Так что если знаете, где чёрное золото бьёт из земли особенно густо, дайте нам знать. Разумеется, за вознаграждение, — я улыбнулся.

Собравшиеся журналисты вежливо и совершенно искусственно посмеялись.

Святослав ждал третьего пункта, не садясь.

— Третья: Котово. Тамошний промысел горит десятый месяц. Это беда для всего Содружества, поскольку расплачиваются за пожар люди, никогда не слышавшие про такую слободу. Коробковское месторождение, безусловно, далеко не самое крупное в Содружестве, но оно играло свою крайне важную роль в снабжении всех княжеств топливом, и его потеря больно ударила по хрупкому балансу топливного рынка, последствия чего минувшей осенью и зимой ощутило на себе каждое княжество. В связи с этим имею все основания сказать, что пожар на этом месторождении будет погашен. Об этом я говорил в Саратове с Его Светлостью князем Гагариным на днях. Вчера, если быть точным.

Журналисты оживились, почуяв горячую тему.

— Александр Поликарпович заинтересован и в этом месторождении, и в том, чтобы добыча там возобновилась как можно скорее. Это, несомненно, станет поводом для совместной работы между нашими княжествами, потому что и тушение пожара, и восстановление уничтоженного оборудования потребуют значительных ресурсов. У нас они есть. Я предложил Его Светлости поднимать котовскую добычу вместе через равноценное партнёрство: у меня стоят без дела буровые установки, а у Саратова имеется многолетний опыт добычи нефти на Жирновском месторождении. Без их профессиональной компетенции и высококвалифицированных специалистов это начинание в одиночку нам не осилить. Я считаю, такое сотрудничество станет новой важной вехой в развитии моих земель, обеспечив топливную независимость Угрюма.

— То есть соглашение с Саратовом заключено? — спросил Волков.

— Я намерен довести это начинание до логического конца, — ответил я намеренно обтекаемой формулировкой.

Из середины зала задали логичный вопрос.

— Ваше Высочество, Котово остаётся вольной слободой: князя над ней нет, должность воеводы выборная. Согласована ли объявленная вами работа с воеводой Ртищевым и сохранит ли слобода самоуправление?

— Воевода Ртищев человек умный и цену всякой предложенной помощи понимает лучше меня. Решать за его слободу я не берусь.

Писать перестали. Это было видно сразу: два десятка человек разом подняли головы от блокнотов. Только одна дама из «Содружества-24» продолжала писать, да и та вычёркивала строчку, чтобы вывести поверх неё другую. Ответ они получили, хотя я его не давал.

Оставшееся время ушло на обсуждение школы воевод, на цены и на слухи про новый набор в Стрельцы. Дарья закрыла конференцию за двадцать минут до срока: дальше всё равно спрашивали бы про Саратов.

В кабинете я снял пиджак и сел считать.

В зале я не произнёс ни одного ложного слова. Сказано было три вещи: что встреча с Гагариным состоялась, что тот заинтересован в котовском промысле и что партнёрство я ему предложил. Первое подтвердит любой человек из его приёмной, второе секретом не являлось, исходя из длящейся много лет тяжбы за Котово, третье было лишь моим предложением и предложением оно и осталось. Каждая из этих фраз говорила о намерении или желании, моём или его, а намерение тяжело проверить и опровергнуть. Зал услышал вместо намерений результат, потому что к «предложил» каждый сам мысленно дописывает «и договорились», иначе бы зачем об этом было рассказывать.

С воеводой вышло ещё чище. Мою характеристику Ртищева можно также трактовать как предварительную договорённость, хотя это всего лишь моя оценка чужого ума. Опровергнуть её мог бы сам Ртищев, но я был уверен, что он этого не сделает, дожидаясь от меня каких-то конкретных предложений.

В итоге слова «договор» или «союз» в зале не прозвучало ни разу, а услышали там именно это, и это была лучшая часть дела.

Осталось теперь лишь дождаться хода противоборствующей стороны.

Вызвав Белозёрова к себе в кабинет, я повернулся к ворону, спикировавшему мне на плечо.

Набери орехов в дорогу. Полетишь в Царицыно.

«Опять работать… Заметь, здесь меня ни разу не назвали галкой, — буркнул Скальд, топчась по мне. — Хорошее княжество. Незачем из него улетать».

Казначей пришёл через двадцать минут с папкой под мышкой. По его лицу было видно, что с весны он так и не отдохнул. Распоряжений было три: заложить деньги на астраханскую кампанию, выделить из зимнего резерва авиационный керосин и сегодня же начать грузить полки на суда в Ярославле и Костроме.

Германн потрогал перстень на безымянном пальце и посмотрел на меня поверх бумаг.

— Война объявлена, Прохор Игнатьевич?

— Нет.

— Тогда по какой статье я это провожу? Погрузка полков в казначейских книгах называется одним из двух слов, и второе мне сейчас произносить крайне не хочется.

— Первым и назовите. Августовские манёвры, приказ подпишу сегодня. Полки идут до Самары и там встают, а бумаги на проход мимо Нижнего, Чебоксар, Казани и всего прочего лежат у Петра Павловича.

Германн дописал, поднял глаза и спросил, надолго ли манёвры.

— До первого письма, — с лёгкой улыбкой сказал я.

Утро двадцать пятого июля не задалось у князя Хованского ещё до того, как принесли газеты.

Правая нога болела с полуночи. К двум он перестал притворяться, что спит, перебрался в кресло у окна и, вытянув ногу на скамеечку, просидел так до рассвета.

Первый врач когда-то объяснил ему, что виноваты вино и мясо. Демьян Саввич сменил врача, и следующий сказал, что виновата сырость. Этот держался при нём четвёртый год.

Все в доме знали, что в такие часы князю лучше не попадаться на глаза, и до прихода приказчика к нему никто не входил.

Игнат вошёл в половине девятого, поставил на столик чай, положил почту и три газеты и остался у двери.

— На «Содружестве-24» вчера был сюжет, Демьян Саввич. Про топливо. Я записал.

— И что там?

— Там про Котово, — многозначительно произнёс помощник.

Приказчик шикнул на крупную чёрную птицу, усевшуюся на карниз напротив, и прикрыл створку. Птица, явно слишком много думавшая о себе, не улетела.

Хованский развернул верхнюю газету.

Заметка была не про него и не про Царицын, а про угрюмского Великого князя и его встречу с журналистами, и Котово стояло в ней третьим пунктом, между буровыми установками и ценами на хлеб. Князь прочёл абзац, потом прочёл его снова, медленно, ведя пальцем по строчкам.

Платонов брался погасить пожар. Двадцать третьего числа он говорил об этом в Саратове с Гагариным, и по всему выходило, что уже заключил соглашение.

Хованский опустил газету на колени и некоторое время смотрел в сад.

Судебный процесс шёл седьмой год.

За эти годы он возил в Переславль девятнадцать свидетелей, четверых из них по два раза, и при каждой смене коллегии начинал всё заново. Двое судей брали у него деньги, а один из них однажды даже отработал заплаченное. Поверенные, прошения, гостиницы, подарки, обеды и прочие мелкие расходы по статье представительских — сто двенадцать тысяч рублей, и это только то, что прошло через книги. Теперь всё это не имело значения: слобода уходила к Саратову не по решению Палаты, а потому, что за Саратовом встал Платонов с его глубокими карманами и обещанием погасить котовский пожар.

Отдельно Демьян Саввич считал затраты, которых не было в бухгалтерских книгах.