Узел (СИ) - Дмитриев Олег

Германия капитулировала вслед за Австро-Венгрией весной 1917 года. Российские войска вновь принесли в бурлящий нужник Европы мир и покой, хотя бы на время. И в каждом из городов встречали их, как героев. А дома их встречали, как победителей. Каждый из них помнил ликование прошедшей зимой, когда солдаты кричали «ура», а офицеры пили за здоровье Государя Императора, когда Брусилов получил телеграмму: «Действуйте. Всё, что просили — будет. Побеждайте. Николай Романов».

Газеты, российские и зарубежные, подняли было шум, когда гвардия окружила Таврический дворец, откуда вопили о диктатуре, «николаевщине» и «романовской реакции» думские деятели. Глобачёв с Батюшиным прошлись частым гребнем и по ним — и по деятелям, и по газетам. Часть проследовала крепить свою и народную волю в такие края, где народу на сто вёрст набиралось от силы человека три, и даже это считалось удивительным. А больше трёх там собираться было опрометчиво. Часть была признана душевно больными и отправлена на излечение. Часть исчезла бесследно. Вместе с двумя с лишним десятками подданных иностранных государств. Но государства те не спешили выступать с возмущёнными нотами протеста или с требованиями правды и справедливости. Газеты заткнулись через день. Многие, в том числе зарубежные — сменив владельцев.

Но я, Миха Петля, отец и директор, путешественник-перехо́дник, это узнал гораздо позже.

Воздух потёк в лёгкие так, что едва кожа не затрещала над рёбрами. Казалось, я не дышал дня три, и вот дорвался наконец. Пахло чуть дымком, кофе и чем-то съестным, жареным. Над головой плыли потемневшие доски потолка. Скосив глаза, заметил солнечный луч, пронзавший полумрак, в котором кувыркались и кружились озорные пылинки. Их было всего несколько, и каждая была видна мне ясно и отчётливо. Будто я знал их поимённо. Будто во мраке Вселенной по лучу Времени плыли слева направо души родных и близким мне людей. Живые души. А потом заорал за окнам петух. И второй. И ещё двое. В мёртвой пустой деревне на краю дремучего леса. А одна из памятей тут же нашла какие-то старинные строки:

Петухи по деревне орали,

Над лесами вставала жара.

Ничего не подозревали

Только те, кто родился вчера.

Пролетали по небу воро́ны,

Где-то с дерева падал лист.

Если свалишь на посторонних,

То, наверно, останешься чист.

Было шестеро тёплый комочков:

Чёрных четверо, рыжих два.

Было о́т роду им две ночи.

И их всех забрала вода.

И не петь на луну им песни,

Не бежать по полям вперёд.

К ним старуха пришла, из местных:

Повитуха

Наоборот.

Стихотворение, отчаянно грустное, было одновременно кстати и некстати. Как я сам, Миха Петля, в один и тот же миг в разных петлях Времени умудрялся быть к месту и не к месту. Оставалось проверить, добравшись до телефона. Или до дома сразу? Нет, слишком много прошло… Или не прошло? В любом случае, лучше сперва прочитать, чем увидеть своими глазами. Чтобы хоть немного успеть уложить в голове ту пляску, тот хоровод чувств. Что кружились пока медленно, будто искрившиеся пылинки в солнечном луче. Если у меня всё получилось — я тоже стану повитухой. Но уже не наоборот. Не стану оставлять за собой родные могилы. Стану тем, у кого удалось прожить штопанную узлами и петлями жизнь. Пусть и не с первого раза.

А если не получилось — я буду пробовать до тех пор, пока не получится.

— Тань, — голос в пустом, кажется, доме прозвучал глухо и как-то шелестяще, хоть в слове и не было ни единого шипящего или свистящего звука.

В кухне, наверху, за моей головой, лежавшей на печке на наволочке с зайкой Мишкой, что-то грохнуло и кто-то айкнул. И побежал. Ко мне.

— Миша, Мишенька, очнулся⁈ Где болит⁈ Попить? Что⁈ — посыпались вопросы от возникшей в полумраке растрёпанной женской головы. На которой я различил и узнал только глаза. И стоявшие в тех глазах слёзы сияли куда ярче пылинок на Солнце.

— Не части, Танюх, голова кру́гом, — взмолился я, прикрыв веки. Слишком ярко светили её глаза, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. — И должен сказать: ты отлично выглядишь!

Ну, согласен: и не вполне честно — чего б я там разглядел впотьмах, за печкой? И не то, чтобы прям к месту комплимент. Но цель была достигнута — поток звонких вопросов, с которыми осыпа́лись со звоном в моих памятях какие-то обломки чего-то чёрного, иссяк. Ничто так не помогает в беседе с женщинами, как комплименты, пусть и такие условные, конечно.

— Спасибо, Миш… Но я, кажется, замужем, — ответила она. Не сразу, робко и как-то смущённо-неуверенно.

— Кажется? — я поднял бровь, не открывая от греха глаз. — Всю жизнь думал, что в этом вопросе вариативность недопустима, как с беременностью и детьми.

— Ох, Петля, душишь опять! Господи, как же я рада, что ты живой! — вот она, суровая женская логика, во всей её беспощадной красе.

Но потом я почувствовал порывистые объятия. И на лицо мне упали одна за другой три слезинки. Будто само Время размеренно постучало согнутым пальцем по лбу, говоря с досадой: «Миша! Пора! Вставать!». И я встал. И свесил ноги с печки. Радуясь про себя тому, что они шевелились, не то, что в прошлый раз.

Таня помогла спуститься. Ноги-то ходили, но вот вестибулярный аппарат почему-то то и дело норовил загнать то на стену, то на потолок. До кухонного стола, до которого было чуть ближе, дошли в обнимку, и там она сгрузила меня на стул, тот самый, с круглым сидением и гнутой спинкой. И всунула в руки пари́вшую кружку. Я на автомате втянул воздух. Чай, чёрный, с бергамотом, сладкий. Да, запах передал всё, даже крепость и сладость. И это было волшебно.

— Стас весь телефон оборвал. Говорит: всё в порядке, звонил твой Буратино, отыграл отбой и велел возвращаться, — выдала бывшая мёртвая ведьма на одном дыхании. А я закашлялся и едва не облился кипятком.

— Стас? Звонил? — уточнил я, когда смог говорить. Мой юрист сроду не был общительным парнем, предпочитая сообщения. И даже они у него выходили медленными, отрывистыми и лаконичными.

— Ну да. Он звонил мне, а ему звонил какой-то Буратино. Он его почему-то ещё Шкваркой называл. Сказал: всех повязали, вас ждут дома. И что… — она порывисто, судорожно вздохнула и зажмурилась, — что Кирилл просил передать: если ты ещё раз так надолго уедешь чёрт знает куда с его женой — он отобьёт у тебя Светку.

Вот тут я кружку-то и не удержал.

— На счастье, на счастье! — будто себя саму уговаривая, затараторила Таня, сорвалась птицей и начала вытирать пол, собирать осколки. А я смотрел за её руками. На правой на безымянном пальце блестело кольцо. Тонкое, потёртое, такие вряд ли были сейчас в моде — слишком уж простое. В том сне, в котором мы со Светой катили коляску с Петькой, у неё было точно такое же. Или не во сне?..

— Тань… Таня… Неужели получилось? — воздух снова будто раздумал проникать в Петлю, словно обидевшись на меня за тупость и недоверие.

— Кажется, да, Миш. Я поверить не могу, — она подняла на меня глаза, сиявшие так, что подобрать подходящего хоть сколько-нибудь определения я не смог.

Директор пиар-агентства, не самых простых судьбы и характера мужчина, некоторое время назад потерявший веру, поднял за плечи с пола старого родного дома бывшую мёртвую невесту. И крепко прижал к себе, как будто боялся того, что и она сейчас рассыплется на яркие полыхающие счастьем пылинки, улетит по лучу. И показалось, что тот свет, что рвался из неё наружу, вырвался. Попал прямо мне в грудь. И взорвал, разнёс во прах все остававшиеся там чёрные обломки прежних памятей. Оставив только нужные именно в этом времени голограммы. Которые обретали силу, вес, объем и массу, цвета, вкусы и запахи. Превращаясь в образы. Живые образы живой памяти Михи Петли. Плакавшего вместе с женой лучшего друга, впервые в этой жизни.