Узел (СИ) - Дмитриев Олег

— Это… это абсурд! — с трудом произнёс он.

— Вот протоколы заседаний ложи, — Батюшин положил на стол следующую папку. — Вот ваша подпись. Вот план переворота и расписки о получении золота от французов. Вы же не станете отрицать, что это ваш почерк?

Андронников попятился. Упал.

— Пощадите… я… я всё расскажу… Я вам всех назову!

Николай занёс палаш, и лицо его в этот самый миг вполне отражало то самое прозвище, каким наградила императора молва после той трагедии на Ходынском поле, когда одни русские люди раздавили насмерть больше тысячи других русских людей в надежде получить бесплатно эмалированную кружку с гербом и угощением в честь восшествия на престол нового царя-батюшки. И за приказ расстрелять демонстрацию в 1905 году, которую провокаторы и газетчики, надрываясь наперебой, называли мирной и безоружной. «Кровавый» император не отдавал того приказа открывать огонь. И в том, что организаторы народных гуляний не предусмотрели давки, его личной вины тоже не было. Так он считал и сам себя уверял до сегодняшней ночи, пока нёс царский венец, державу и скипетр нехотя, через силу. Не вникая в детали, допуская то, что в них влезали другие люди, более инициативные. Вот только инициативой тех, других, чаще всего наделяли платно немцы, французы и англичане. А крест, как он жаловался императрице, был его личный, наследный, по праву рождения. Нести крест через силу, нехотя, означало предать Христа и веру в Него. И за это расплатой вполне могло быть то, о чём говорилось в жутких бумагах неведомого ангела. Исписанных чёрной, будто порченой, кровью.

Самодержец только теперь понял, что вина его была во всём том, в чём обвиняли его русские и заграничные газеты. И в том, что обвинять Государя величайшей империи мира он позволил им сам. И от этого злые слёзы показались в его глазах, но Андронников их не увидел. Царь ударил. Раз. Второй. Третий.

Кровь брызнула на стены, на портреты императоров и царей. Попало немного и на королеву в алом платье. На нём заметно было меньше всего.

Батюшин неразличимо кивнул, отметив, что князь рухнул мёртвым с первого удара. И никто, кроме него и гвардейцев, не знал, что тот первый удар был нанесён за половину мгновения до того, как завершил замах тяжёлый палаш в руке императора. Незаметным, не самым, возможно, офицерским, но вполне результативным был укол под левую лопатку ножом от стоявшего позади воина личной охраны Государя.

Лейб-медик Боткин стоял в углу бледный, утирая лоб большим белым платком.

— Ваше Величество… Вы… Вы не в себе… Это не Вы…

Николай обернулся. Лицо его было удивительно спокойным, а глаза — холодными. Из привычного образа сдержанного и просвещённого монарха чуть выбивались капли чужой крови на лице и мундире, и окровавленный палаш в руке.

— Я в себе, дорогой доктор. Просто во мне проснулся другой человек. Тот, кем я должен был быть всегда. Царь. Самодержец Всея Руси.

Он вытер палаш о мундир Андронникова и вернул владельцу.

— Николай Степанович, — привычно ровным голосом произнёс Государь. — Продолжайте операцию и аресты. У Вас и генерала Глобачева полная свобода действий. К завтраку я хочу видеть сводный доклад.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Царь вышел из кабинета. В коридоре его ждала Александра Фёдоровна, за её спиной — дочери, далее — сын на руках у продолжавшего уже беззвучно плакать Распутина. И кольцо гвардейцев, на императора, кажется, и не взглянувших. Но чутко смотревших по сторонам. Императрица увидела кровь на руках мужа.

— Ники…

— Всё правильно, Аликс, — он обнял её. — Ангел был прав. Фаддей был прав во всём. Но мы спасём детей и нашу державу. И я не стану торговаться с Охранным отделением и контрразведкой о цене.

Глава 26

Сверхновая петля

Автомобили, спешно направленные на Морскую улицу по звонку из Царского села, почти успели. Но не спасти неведомого ангела или посланного Господом на спасение Руси блаженного, а лишь ещё раз убедиться в том, что пророчества солдата Фаддея сбывались без осечек. Работали, как хорошие английские револьверы.

Рейнер был в ресторане с обеда, и, увидев едва ли не бегущего к крыльцу Распутина с каким-то тощим ефрейтором, решил задержаться. Выслушать беседу сквозь стену соседнего кабинета через приставленный к ней стакан не вышло — не было свободных рядом. Но удалось укрыться в подсобном помещении, когда по приказу неизвестного в шубе, который примчал на автомобиле с водителем и охраной, из «Виллы Родэ» стали неторопливо, но крайне настойчиво провожать гостей. Распутин с неизвестным умчали на том самом авто, едва не сбив по пути двоих. А загадочный худой солдат остался в «нумерах» святого старца. И, судя по тому, как плотно оцепили через некоторое время квартал военные, план по устранению ядовитой гадины, так мешавшей планам Короны по втягиванию русских ещё глубже в европейскую войну, пошёл прахом.

Дождавшись, когда в коридорах и залах смолкнут все шаги, англичанин затаился в туалетной комнате. Одна из стенных панелей там была с секретом — сдвигалась с негромким щелчком. Об этом знали считанные единицы, и Освальд Рейнер, офицер секретной разведывательной службы Его Величества короля Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии Георга Пятого, был в их числе.

Из-за кастета, что прогремел по трубам канализации, создав неожиданный для опустевшего ресторана грохот, покинул пост у дверей кабинета Распутина один из солдат охраны. Второго англичанин зарезал, когда тот склонился через перила, посмотреть, что же там происходило внизу, в зале. А потом вошёл бесшумно в ставшее беззащитным помещение-убежище, увидел на диване крепко спавшего тощего солдата. И выстрелил ему сперва в сердце, а после в лоб — как учили.

О том, как иностранные шпионы убили божьего человека, на следующее утро знал весь Петроград. Эта новость едва не затерялась на фоне скандалов и сенсаций, аршинных заголовков всех газет: «Раскрыт заговор простив Государя!», «Аресты в Генштабе!» и «Царь наносит предателям новый удар!». Тело Христа ради странника, мученически погибшего, спасая Русь святую, как велели ему воинская присяга, вера православная и честь русского человека, с почестями отпевали в Александро-Невской Лавре. Сам епископ Кронштадтский Вениамин служил, а во храме стояли первосвященники вместе с простыми монахами, генералы вместе с солдатами и полицейскими, рабочие и чиновники. И горько рыдал, не вставая с колен, сын ямщика, простой сибирский мужик Гришка Распутин, причитая навзрыд: «Святой ты, Фаддеюшка, как есть святой великомученик! Детей спас, всю Россию спас, собой заслонил, какие муки претерпел… Царство тебе небесное!»

А за ним стояли со скорбными лицами Романовы. И по настоятельной просьбе Его Императорского Величества «святой Фаддей Провидец, мученик за царя и отечество» был канонизирован. А на основании бумаг, написанных кровью будущего святого, сорок девять человек с именами и фамилиями такого уровня, что и поминать-то всуе грешно, сперва спешно очутились в Петропавловской крепости, а потом в закрытых вагонах отправились в Сибирь и на Дальний восток. Но не все. БОльшая часть из них, те, чья вина была доказана генералами Батюшиным и Глобачёвым, никуда не поехали. От них и могилок не осталось. Но самодержец Всероссийский по этому поводу не казнился. Он в принципе не казнился. Он казнил.

Открытые и ставшие удивительно быстро достоянием общественности сведения о поддержке «рабочего движения» капиталистическими иностранными деньгами нанесли движению ощутимый удар. Аресты и конфискации едва не добили его. Но часть из тех, кто оказался менее прочих замаран в саботаже, вредительстве и не изменял Отечеству, остались живыми и здоровыми. И поражались, когда их назначали или приглашали в комиссии, чтобы делать то, за что они собирались бороться, не щадя себя и остальных. Когда вежливо просили приступить к работе, именно начав что-то делать, а не вопить на собраниях и не бороться. Многие удостоились чести лично побеседовать с самим Императором, оставшись под сильным впечатлением от тех бесед. Все истории так быстро пропавших из всех полей зрения бывших такими убедительными и общительными «товарищей» виделись совершеннейшей неправдой. Это был не мямля, не трус и не подкаблучник. Гостей встречал хозяин, подлинный хозяин земли Русской.