Узел (СИ) - Дмитриев Олег

— Это… это же государственный переворот, — стараясь не выдавать эмоций, сказал Государь.

— Это спасение Отечества, — Распутин вскочил. — Батюшка, ты добрый, мягкий, христолюбивый. Но враги-то считают тебя слабым! Щенком, валенком! Надо показать им силу твою, нашу, русскую силу! Надо вдарить по ним, подлецам, первыми, сегодня, сейчас. Господь Бог-то умных по два раза не предупреждает!

Царь встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна. За окном валил снег и ворочалась темнота, которую пронизывали привычные и тёплые огни Царского Села.

— Пригласите Александру Фёдоровну, — сказал он тихо.

Императрица вошла в Угловую гостиную уже через несколько минут, высокая, прямая, в тёмном платье с высоким воротником.

— Ники, что случилось?

— Прочти, — Николай протянул ей письмо.

Она читала, бледнея на глазах. Губы дрожали почти так же, как плясали листы в изящных пальцах. Дочитав, опустилась в кресло.

— Боже… Боже мой… Дети… Наши дети…

— Аликс, это может быть ложью, провокацией… — неуверенно, злясь на себя за свой голос, такой слабый при посетителях, проговорил Николай.

— Нет, — она подняла голову. Глаза горели яростью матери, узнавшей об угрозе детям. — Это правда. Я чувствую это. Григорий, ты веришь?

— Верю, Мама, — старец перекрестился. — Истинно верю! Ангела Господь милосердный послал, долго, ох, долго испытывал веру да терпение Папы, да вот, знать, уверился.

— Тогда нужно действовать, Ники, — она встала, подошла к мужу. — Действовать немедля, без жалости и сомнений. Ради наших детей и ради всей России. Я им такой судьбы не желаю!

Она махнула рукой, резко, порывисто, на висевший справа гобелен. Его преподнёс ко двору президент Франции Эмиль Лубе — французы всегда умели делать двусмысленные жесты и подарки. На нём была изображена королева Мария-Антуанетта с детьми: Марией Терезой, Людовиком Жозефом и Людовиком Карлом, тогда ещё живые и здоровые. Жозеф умер от чахотки перед самой революцией, Карла забили до смерти в тюрьме Тампль. Марии-Антуанетте шестнадцатого октября 1793 года отрубили голову. По слухам, поднимаясь на эшафот, она наступила на ногу палачу. И последней сказанной ей фразой была: «Простите меня, мсье, я не нарочно». Император, знавший, что его последними словами будут испуганно-растерянные «Что? Что⁈», вздрогнул, не в силах отвести глаз от королевы, её детей. И её платья, алого, как кровь.

Николай молчал, с тревогой глядя на изменившееся лицо императрицы, ставшее вдруг хищным. Не привычным плаксиво-капризным, не высокомерно-сухим, не истерично-нервным, а именно угрожающе-хищным. Потом кивнул.

— Господин генерал-майор.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— Назначаю Вас ответственным за проведение операции. В полномочиях не ограничиваю. Ситуация… ситуация небывалая, вами видите. Действуйте, Николай Степанович. Вызывайте командира лейб-гвардии, пусть блокируют дворец. Начальник дворцовой охраны пусть арестует любого, кто вызывает подозрения. Пригласите генерала Глобачёва, начальника охранного отделения, пусть поделится всеми имеющимися сведениями по каждому из фигурантов. Их, как я понимаю, довольно много.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

— И ещё. Телеграмма от моего имени в Могилёв, в Ставку, генералу Алексееву, срочно. Прошу явиться в Царское Село для доклада немедленно.

— Так точно.

Батюшин вышел крайне быстрым шагом. Николай проследил, как закрылись за прямой спиной контрразведчика высокие двери, и повернулся к Распутину.

— Григорий. Если ты ошибся, если это ложь… Я не прощу. Народ русский не простит ни тебе, ни мне.

— Не ошибся, Батюшка, — старец поклонился. — Ангел не лжёт. Господни слова верные!

Генерал Алексеев приехал в половине двенадцатого. Сонного, раздражённого срочным вызовом и долгой дорогой, его провели в кабинет царя, едва дав привести себя в порядок. То, что каждый шаг сопровождали двое лейб-гвардейцев с непроницаемыми лицами, тревожило Михаила Васильевича. Но он старался не подавать виду, зная, что Государь человек мягкий и отходчивый. И всё, что могли ему донести, можно будет объяснить. Пусть и ложью, но ложью во спасение.

Николай сидел за столом. Рядом стоял генерал-майор Батюшин, и его пристальный взгляд как ножом полоснул Алексеева. У двери стояли четверо офицеров лейб-гвардии с обнажёнными палашами, ещё четверо находились по углам гостиной. Со взведёнными револьверами в опущенных руках.

— Ваше Величество, доброй ночи! — Алексеев поклонился. — Вы вызывали?

— Генерал, — Николай говорил тихо, но голос его как-то непривычно звенел. — У меня к вам вопросы. Вы состоите в переписке со шведским промышленником Вальденбергом?

— Я… да, Ваше Величество. По вопросам поставок… — начальник штаба Ставки побледнел.

— Лжёте, — царь встал. — Офицерами военной контрразведки был проведён обыск Вашего кабинета в Могилёве. Обнаружена шифрованная переписку. Ключ к шифру — в вашей записной книжке, в том самом саквояже, надо полагать, с каким Вы прибыли во дворец.

Генерал, казалось, едва не осел на паркет, вытаращившись на Государя, хоть обычно всегда хранил эдакий мудрый прищур.

— Переписка была расшифрована и без ключа, пока Вы добирались, Михаил Васильевич. Вы передавали немцам сведения о планах наступления. О расположении войск, об их снабжении и о резервах.

— Это… это ложь! Ваше Величество, это гнусная клевета! — вскричал Алексеев

— Вот эти письма, — Батюшин положил на стол папку. — Вот их расшифровки. Эксперты ехали на одном поезде с Вами, Ваше высокопревосходительство. Они подтвердили, что в каждом из писем — Ваша рука, ничья более.

Начальник штаба неловко сделал два шага назад, спиной к двери, глядя то на Николая, то на бумаги, что одну за другой вынимал и выкладывал контрразведчик. Но снова поднимал глаза на Государя, которого впервые видел таким. Пожалуй, даже слово «взбешённый» было слишком мягким и недостаточно характеризовало ту ярость, которой на лице Николая Второго не отмечал до сих пор никто и никогда.

— Ваше Величество… я… я могу объяснить… — лепетал он.

— Не утруждайте себя, — император достал из ящика стола револьвер, бельгийский «Браунинг», подарок отца. — Вы предатель и изменник. По законам военного времени приговорены к расстрелу без суда.

— Ваше Величество! — Алексеев упал на колени. — Пощадите! Я… я не хотел… меня заставили… шантажировали…

— Молчать, — голос Николая Кровавого будто парализовал старого генерала.

Самодержец Всея Руси поднял револьвер. Рука его не дрожала, хотя целился он довольно долго. Потом выстрелил. Сделал три шага от стола и выстрелил ещё дважды.

Офицеры вдоль стен и у дверей застыли. Батюшин побледнел, хотя и так румянцем во всю щёку не мог похвастать.

Царь вернулся к столу и положил револьвер на бумаги, стягивая перчатки.

— Убрать. И привести следующего.

Следующим был князь Андронников, один из указанных в том самом первом списке, адресованном изначально Распутину. Самого́ святого старца в зале не было, он был отправлен Государем молиться с императрицей и детьми, успокаивать их, делать то, в чём от него было больше толку. Валяться и завывать на ковре в эту ночь и без него должно было найтись, кому.

По докладным обоих ведомств, что включились в работу на диво оперативно и «сыгранно», князь был интриганом, мошенником, масоном, и агентом влияния. В зал его привели под конвоем.

— Ваше Величество, — он пытался улыбаться. — Какой пассаж, какое трагическое недоразумение…

— Никакого недоразумения, — Николай удивил его, выйдя из-за стола. А потом — значительно сильнее, когда взял из руки лейб-гвардейца палаш, церемониальный, конечно же, но вполне острый. — Вы член ложи «Великий Восток Франции». Вы передавали французам сведения о настроениях в правительстве и при дворе и участвовали в заговоре против меня.