Мастер невезения (СИ) - Рудин Алекс

— Не вздумайте рассказать об этом Прасковье Ивановне, — нахмурился я.

Глава 4

Но Прасковья Ивановна сама обо всём узнала. Я поднялся в кухню и увидел, что она сидит, уронив полные руки и глядя в окно, а по её щекам текут слёзы обиды.

Анюта мыла посуду, стараясь лишний раз не звякать тарелками.

Когда я вошёл, Прасковья Ивановна вскочила со стула.

— Простите меня, дуру старую, ваше сиятельство. Я-то надеялась, что Акулина за ум взялась. Да и жалко её стало — родня всё же. Если б я только знала, что она задумала.

Лицо кухарки покраснело от стыда за сестру, она едва сдерживалась, чтобы не заплакать.

Пришлось срочно спасать ситуацию.

— Жаль, что так случилось, но вы ни в чём не виноваты, — мягко сказал я. — Никто не должен отвечать за другого человека, и неважно, родственник он или нет.

— Так ведь это я её в дом привела, — опустив голову, пробормотала Прасковья Ивановна. — Добра ей хотела. А мне бы подумать — с чего это она вдруг в Столицу приехала.

— Нехорошо вышло, — согласился я. — Но вашей вины в этом нет. Если хотите, я поговорю с вашей сестрой. Объясню, что так себя вести не годится.

— Да я сама её отругаю, ваше сиятельство, — испуганно возразила Прасковья Ивановна. — Я из неё душу вытрясу. Хоть и паршивая овца, а что же с ней поделать? Другой родни у меня нет.

Игнат, который поднялся в кухню следом за мной, сурово откашлялся:

— Как это у тебя другой родни нет? А мы тебе кто?

Прасковья Ивановна снова покраснела и закрыла лицо руками.

— Сама не знаю, что говорю, дура старая! Простите меня, Александр Васильевич! И ты, Игнат, прости. А сестру я обратно в деревню отправлю, там ей самое место.

— Если вашей сестре потребуются деньги на обратную дорогу, дайте мне знать, — кивнул я.

Зелье, которым напоил меня Иван Горчаков наконец-то подействовало. Моя простуда полностью прошла, и мне захотелось на свежий воздух.

— Прокатимся в академию Художеств? — предложил я Лизе. — Я был бы рад увидеть твои скульптуры на предстоящей выставке, но для этого нужно ведь подать заявку на участие, я правильно понимаю?

— Я уже подала, — с мрачным видом ответила Лиза. — Пока ты разговаривал с Никитой Михайловичем и его гостем, я послала зов секретарю директора академии. Но мне отказали.

— Как это? — изумился я. — Почему?

— Со мной очень любезно поговорили и напомнили, что у меня нет художественного образования. А без него я считаюсь любителем, который не заслуживает внимания серьёзных ценителей искусства.

Лиза прикусила губу, чтобы не расплакаться.

— У тебя замечательные работы, — твёрдо сказал я. — А эти закостеневшие чинуши от искусства просто ничего не понимают. Я сейчас съезжу к директору академии, пусть он повторит свой отказ мне в лицо. Уверен, он просто завидует твоему таланту, но я выведу его на чистую воду.

— Даже если меня допустят к выставке, получится, что я напросилась, да ещё с твоей помощью, — нахмурилась Лиза. — Это… не по-настоящему.

— Талант не должен терпеливо ждать, пока на него соизволят обратить внимание, — терпеливо сказал я. — Мне кажется, ты напрасно слушаешь мнение отдельных чиновников. Пусть даже у них посты и регалии, это не даёт им права решать твою судьбу. Творчество должны оценивать все люди, а не только избранные. Вот эту простую мысль я и постараюсь донести до директора академии Художеств. Но ты права, лучше мне поговорить с ним наедине.

— А я пока отправлюсь в мастерскую, — кивнула Лиза. — Мне нужно успокоиться, а работа помогает лучше всего.

— Вот, и замечательно, — улыбнулся я. — Заеду за тобой после разговора с директором.

Я не стал вызывать извозчика, а вместо этого выкатил из гаража свой спортивный мобиль. Всю зиму он простоял без дела — не разъезжать же на кабриолете по заснеженным улицам Столицы. Но теперь пришло время прокатиться с ветерком.

Я стёр мягкой тряпочкой пыль с передней панели и запустил мотор. Он нетерпеливо заурчал, как будто вместе со мной радовался предстоящей поездке.

Я выкатил мобиль из гаража и медленно доехал до Шепчущего моста, заново привыкая к управлению магической машиной. Затем свернул на набережную и прибавил скорость.

Свежий весенний ветер свистел, огибая лобовое стекло. Справа мелькали роскошные особняки столичной аристократии — некоторые уже сверкали чисто вымытыми окнами. Слева тянулась широкая лента реки. На серой воде покачивались одинокие льдины, которые ещё не унесло течением в залив.

Большая морская чайка попыталась соревноваться со мной в скорости. Она стремительно махала узкими крыльями и беззвучно разевала жёлтый клюв, кося на меня блестящим глазом.

— Эге-гей! — весело крикнул я, и чайка испуганно шарахнулась в сторону.

Затем спикировала к волнам и выхватила из воды серебристую рыбёшку.

Академия Художеств находилась на Васильевском острове. Величественное длинное здание с центральной башней смотрелось в Неву.

Я остановил мобиль у тротуара и пошёл к главному входу.

Здесь вовсю готовились к выставке. То и дело подъезжали грузовые мобили, широкие двери академии были распахнуты настежь, а квалифицированные маги воздуха осторожно проносили через них огромные ящики, в которых лежали бережно упакованные скульптуры. Ящики тяжело раскачивались и норовили задеть углами за дверной проём.

Поблизости от входа скучали несколько полицейских. Они ещё не перешли на летнюю форму и потели в тяжёлых зимних шинелях.

Зевак было немного, и я отлично понимал горожан. Скучно глазеть на заколоченные ящики. Куда интереснее прогуляться вдоль набережной и поискать открытое кафе с необременительными зимними ценами. Тем более, что некоторые заведения уже вынесли на террасы столики и лёгкие плетёные кресла, сидя в которых так приятно пить кофе и любоваться весенней рекой.

Я дождался, пока маги воздуха внесут внутрь очередной ящик, и вошёл в просторный холл академии. Здесь было сумрачно и прохладно, шаги и голоса магов воздуха отдавались под высокими сводами потолка. Вдоль стен стояли статуи из белого камня, это были копии греческих и римских скульптур.

Бдительный швейцар в тёмно-синем мундире отважно бросился мне наперерез.

— Вы куда, ваша милость? — спросил он, невзначай загораживая проход. — Выставка ещё закрыта.

— Я хочу видеть директора академии, — объяснил я. — Доложите ему, что его спрашивает граф Александр Васильевич Воронцов.

Моя фамилия произвела впечатление на швейцара, и он отступил на шаг:

— Его превосходительство сейчас занят. Пишет в башне. Там правильный дневной свет, краски в нём играют по-особому.

— Вижу, вы отлично разбираетесь в живописи, — одобрительно кивнул я, прикидывая расположение здания. — Эта лестница ведёт в башню?

— Точно, — подтвердил обрадованный моей похвалой швейцар. — На третьем этаже кабинет господина директора, а выше — его личная мастерская.

— Благодарю вас, — улыбнулся я и направился к лестнице. — Я сообщу господину директору, что вы изо всех сил старались меня остановить.

— Да куда же вы, ваше сиятельство? — заголосил мне в спину швейцар, но останавливать меня не посмел.

Я поднялся на четвёртый этаж и постучал в единственную дверь.

— Что там ещё? — недовольно откликнулся густой мужской голос.

Объяснять цель своего визита через дверь показалось мне неудобным, поэтому я потянул на себя тяжёлую створку и вошёл в мастерскую.

Я оказался в просторном круглом помещении с высокими окнами. В простенках стояли законченные картины — ну, или мне они показались законченными. Некоторые из них были в рамах, другие просто натянуты на доски. Я заметил среди картин натюрморт с фруктами, деревенский пейзаж и несколько портретов. Видимо, директор академии Художеств предпочитал работать в разных жанрах.