Лесной Дозор 4 (СИ) - Вольт Александр

Губы сами собой растянулись в слабой и вымученной улыбке. Получилось?.. Кажется, получилось…

Усевшись на задницу, я потер влажный лоб рукавом куртки, и мое внимание привлекла неестественная тишина.

Только что Миша ерзал, суетился, пытался разорвать путы, скреб землю, а сейчас… сейчас было тихо. Слишком тихо.

Я невольно покосился на Мишину грудную клетку.

Она не двигалась.

Улыбка мгновенно сползла с лица; я резко подался вперед, прижимая ладонь к мохнатым ребрам.

Ни одного удара.

Загнанного стука огромного сердца больше не было. Дыхание, еще секунду назад вырывавшееся из ноздрей шатуна белыми клубами пара, исчезло полностью.

Желудок мгновенно скрутило, холод пробрал от копчика до самой макушки.

Нет. Только не это!

Я лихорадочно переставил ладони выше, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию на толстой шее. Пальцы дрожали так сильно, что я едва мог удержать их на месте.

Ни удара, ни дрожи.

Руки сами дернулись было к его грудине по старой людской науке. В той жизни я дважды качал утопленников на речном берегу, до хруста ребер, до седьмого пота, и одного даже выкачал. Только наука та писана под человека. Против этой мохнатой горы мои ладони годились разве что для почесывания за ушком. А лечилка ушла вся, и новый заряд Система выдаст лишь через шесть часов.

Шесть часов…

Светящаяся строка над лобастой головой мигнула. Желтые буквы поблекли, истончились и погасли, как гаснет уголек.

— Нет… нет нет нет нет нет НЕТ! МИША, НЕТ! — голос сорвался на хрип.

Отчаяние захлестнуло с головой, заставляя вцепиться обеими руками в бурое плечо и со всей дури толкнул тяжелую тушу. Огромная голова мотнулась в сторону, связанные лапы безжизненно стукнулись друг о друга.

— Вставай, косолапый! Очнись! — заорал я в ночную темень, тряся его за шкуру.

Горло стянуло жестким узлом, перекрывая кислород. Я колотил кулаками по могучей груди, пытался раскачать неподъемное тело, отказываясь верить в случившееся.

Я убил его. Вот этими самыми руками. Хотел выжечь заразу, а выжег последние силы из загнанного сердца. Измочаленный хворью организм моего чуда попросту не вынес. Болезнь ушла и утащила хозяина следом, как тонущий утаскивает спасателя.

Пальцы судорожно скребли промерзшую землю под волокушей. Горькие рыдания рвались наружу, сотрясая плечи.

За семьдесят лет прошлой жизни я разучился реветь при виде мертвых зверей. Но терять друга… терять друга всегда тяжело. Особенно так.

На этом загривке я ездил через тайгу, держась за колтуны. Про эти самые лапки он шутковал, когда мы ремонтировали берлогу. Этой мордой тыкался мне в плечо на рыбалке, приговариваю «чу, егерюшка, клюет я тебе говорю!».

Но Миша не дышал.

Тайга вокруг молчала.

Миша плыл в густом и вязком киселе.

Его сознание оказалось наглухо заперто внутри собственного тела. Вокруг колыхался сплошной багровый туман, что обволакивал липкими щупальцами, забивался в глотку и обжигал внутренности. Жар стоял невыносимый. Казалось, кто-то развел огромный костер прямо внутри медвежьего черепа, и теперь толстая кость медленно плавилась от чудовищной температуры.

Медведь лежал на невидимом дне, свернувшись плотным калачиком и закрыв лапами морду. Он проиграл. Хворь оказалась сильнее древней таежной породы. Зараза выела разум, выпила силы и оставила после себя лишь бесконечную боль. Миша ждал конца и молил старых лесных хозяев поскорее прибрать его к себе. Молил, хоть и видел своими глазами, как последний из хозяев осыпался трухой и валежником на снег. Больше просить в этом лесу было некого.

Время здесь не имело никакого смысла, потому что ощущалось иначе.

И внезапно глухую тишину багрового кошмара разорвал странный звук.

Что-то зашипело совсем рядом, словно кто-то пролил воду на раскаленные камни. Миша с трудом приоткрыл тяжелые веки, пытаясь сквозь пелену жара разглядеть причину шума.

Густая кровавая мгла прямо перед его мордой пришла в движение. Багровый туман неохотно начал расступаться, расползаясь в разные стороны густыми хлопьями. В самом центре этого жуткого морока образовалась узкая светлеющая брешь. Стенки кровавого тумана закручивались спиралями, расступаясь в стороны перед ползущим зеленоватым свечением.

Шипение становилось громче. Багровый дурман расступался все шире, образовывая длинный тоннель.

Миша с трудом пошевелил передней лапой, ощущая неимоверную слабость. В этот миг из глубины образовавшегося прохода потянуло сквозняком. Тонкая струйка спасительной прохлады коснулась пылающего медвежьего носа.

Шатун жадно втянул воздух.

Холод принес с собой запахи. Острый аромат промерзшей еловой хвои. Легкий дух сгоревшего пороха. Привкус домашнего очага. И еще один запах: старой брезентовой куртки, машинного масла и человеческого пота. Запах егерюшки.

Запах друга.

Теплое чувство слабо шевельнулось где-то под огромным сердцем. Миша оперся на дрожащие лапы и сделал первый неуверенный шаг в сторону зеленоватого тоннеля. Багровый морок пытался цепляться за бурую шерсть, тянул назад в удушливую яму, но запах морозного леса звал за собой слишком настойчиво.

Шатун брел по образовавшемуся коридору, тяжело переставляя лапы. С каждым пройденным метром жар в затылке понемногу спадал. Светлеющий выход становился все больше, маня медведя выйти из бесконечного кошмара в настоящий живой мир.

Миша сделал последний тяжелый шаг, окунувшись в спасительную прохладу.

Зверь с трудом приподнял тяжелые веки. Глаза открывались неохотно, ресницы слиплись от замерзшей влаги.

Мутная пелена постепенно рассеивалась. Прямо перед собой шатун разглядел расчищенную заснеженную площадку, освещенную тусклой желтоватой лампой. Сбоку маячила знакомая серая бетонная стена. Холодный ветер приятно ласкал онемевший нос.

А самое главное заключалось в том, что рядом пахло человеком.

Миша ощутил на своем боку чужой горячий лоб. Кто-то сильно и отчаянно тряс его за плечо, толкая в ребра с такой силой, словно пытался разбудить от вековой спячки. Медведь попробовал пошевелить передней лапой и тут же почувствовал неестественную стянутость. Крепкая веревка намертво впилась в суставы, не позволяя сделать ни единого движения. Челюсти тоже оказались накрепко связаны, причиняя боль в прокушенном языке.

Огромное тело пылало собственным жаром вернувшейся жизни.

Перед глазами все еще немного плыло, контуры бункера двоились. Медведь сглотнул вязкую слюну, заставил связанные челюсти чуть приоткрыться, напряг горло и издал глухой, слабый звук.

— Е… евевюфка? — пробасил он, вкладывая в это слово все вернувшиеся крупицы разума, с трудом ворочая распухшим языком в связанной пасти.

Человек на его груди мгновенно замер, перестав сотрясаться от глухих рыданий.

Шатун тяжело вздохнул, пустив пар из ноздрей, скосил глаза на прижавшуюся к его боку фигуру и добавил заплетающимся языком.

— А… а фде мы?

Я сидел на промерзшей земле, наплевав на все меры предосторожности. Тело само подалось вперед, я уткнулся лбом в медвежью шерсть и молча содрогался всем существом. Ледяной ветер забирался под расстегнутый воротник куртки, выстуживал вспотевшую спину, но я совершенно не чувствовал мороза. Внутри разлилась горечь потери, и края ей не было не видать.

Плечи мелко вздрагивали, челюсти сжались до ноющих корней зубов. Я вдыхал запах мокрого меха, пропахшего лесом и кровью, пытаясь удержать в себе рвущийся наружу тяжелый ком.

Я ведь видел все собственными глазами. Светящаяся системная надпись над косматой башкой мигнула, поблекла и пропала насовсем. Огромная грудная клетка под ладонями замерла, перестав подниматься.

Пальцы правой руки намертво вцепились в колтуны на загривке зверя. Гортань саднило от подавленных глухих хрипов. Весь жизненный опыт и таежная закалка оказались пустым местом перед лицом утраты верного лохматого друга.