Дом на Перепутье (СИ) - Михаль Татьяна

В её логике было столько искреннего, бытового гения, что я могла только восхищённо качать головой.

— А успела я… — Марта смущённо потупилась. — Я же дух, Василисушка, мне спать и отдыхать не надо. А ночью в доме тихо, никто не мешает. Вот я и готовлю. А чтобы не пропало… — она сделала таинственный жест руками, — … у меня есть пространственный карман. Маленький такой, личный. Там времени нет вовсе. Что положу горяченьким, таким и останется, хоть через сто лет. Суп не остынет, пирожок не зачерствеет. Я туда по ночам запасы и отправляю, та, на всякий случай. Ну, вот случай и пришёлся.

Я стояла, переваривая эту информацию.

Моя домовая, эта крошечная женщина в чепчике, обладала личным карманным измерением для хранения котлет.

Вселенная окончательно перестала удивлять меня.

— Так ты… целый склад там держишь? — спросила я, представляя себе бесконечные полки с банками варенья, пирогами и супами в невесомости безвременья.

— Ну, склад… — скромно потупилась домовушка. — Небольшой погребок.

В этот момент в кухню влетел Батискаф.

Он выглядел так, будто только что стал свидетелем чуда и не мог решить, то ли молиться, то ли требовать свою долю.

— Ты слышала? — прошипел он, обращаясь ко мне. — Карманное измерение! Для еды! Я… я даже не знаю, что сказать. Я всю жизнь думал, что вершина бытовой магии — это самонаполняющаяся миска со сметаной. А она хранит борщи в небытии! Почему ты мне раньше не сказала, мя-а-у-а-а-ар⁈ — это уже было обращено к Марте с явным упрёком.

— Так ты бы только и просил туда сметану складывать и вкусняшки для твоего величества, — фыркнула Марта, но в глазах её играла искорка. — А сметана, знаешь ли, в безвременье не хранится, киснет сразу. Проверено.

Я просто покачала головой, смиряясь с тем, что моя жизнь — это бесконечное открытие новых законов мироздания.

— Ладно, стратег, — сказала я Марте. — Давай посмотрим, сработает ли твоя операция по усмирению буйного любопытства нашего гостя.

Вернувшись в столовую, мы застали начало.

Леонхард прохаживался перед столом, и его лицо выражало священный трепет перед чудом, которое не укладывалось ни в какие физические законы его мира.

Профессор Ван Хорн, напротив, смотрел на пир с холодным, аналитическим интересом энтомолога, нашедшего новый вид гигантского жука.

Они не садились, ждали меня.

— Профессор, Леонхард, прошу, — жестом пригласила я их к столу, садясь во главе.

Батискаф грациозно запрыгнул на специально оставленный для него стул с бархатной подушкой.

Марта начала своё наступление, появившись прямо на вазе с фруктами.

— Это закуска, — объявила она, указывая на блюда. — Канапе с икрой форели на мини-блинчиках из гречневой муки. Рядом стоят тарталетки с паштетом из зайчатины с брусничным конфитюром. А это ассорти из маринованных грибов собственного сбора, у нас в лесу за домом растут лисички особенные, под синим мхом…

Леонхард осторожно взял тарталетку, как будто это было взрывное устройство неизвестной конструкции.

Профессор же, не моргнув глазом, отправил в рот канапе с икрой и замер, закрыв глаза.

— Любопытно, — произнёс он через мгновение. — Послевкусие… лёгкая дымчатая нота. От ольховых опилок при копчении форели?

Марта всплеснула руками.

— Точно, сударь! На ольховых! И с веточкой можжевельника!

— Прекрасная синергия, — кивнул профессор, и в его глазах впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее уважение. Не к Марте как к личности, а к Марте как к высокоточному кулинарному аппарату.

Батискаф, тем временем, ловко стащил со стола целое блюдо с котлетами, делиться ни с кем не собирался.

— Ну что, Василиса, — пробормотал он с набитым ртом. — Твоя домовая решила проблему через обжорство. Гениально в своей простоте. Хотя я не уверен, что это сработает.

Суп был следующим этапом операции.

Не просто суп, а «уха царская» из трёх видов рыбы с шафраном и расстегаями с рыбной же начинкой.

Аромат был таким, что у Леонхарда потекли слёзы от восторга или от того факта, что его желудок не резиновый и он не сможет всё-всё попробовать, я не поняла.

— Плотность бульона идеальна, — бормотал профессор, зачёрпывая ложкой и изучая жидкость на свет. — Шафран добавлен не для цвета, а в самом конце, для ароматической атаки на обонятельные рецепторы. Интересный ход.

— Меня больше волнует распределение начинки в расстегае в моём желудке, — огрызнулся Батискаф, разламывая свою порцию невероятно цепкими коготками.

Главное блюдо поставило всех в тупик.

Марта назвала это «Индюшачье гнездо».

Целиком запечённый индюк, или правильно будет сказать индейка, фаршированная яблоками, черносливом и диким рисом, была уложен на «гнездо» из тончайших картофельных соломок, а вокруг, как яйца, располагались фаршированные грибы и крошечные луковки в медовой глазури.

Профессор Ван Хорн молчал дольше обычного.

Он отрезал кусочек, попробовал, потом кусочек ножки с кожицей, потом саму начинку.

— Я не могу ничего сказать… Это необычайно вкусно. Я прожил большую жизнь и ничего вкуснее не пробовал, — наконец признался он, и в его голосе прозвучала почти человеческая досада. — Это не блюдо, это… экстаз для меня. Кто вас учил, прелестная Марта?

Марта скромно потупилась, но её уши покраснели от удовольствия.

— Жизнь учила, сударь. Да предшественницы некоторые рецепты оставили. Осения очень любила хорошо поесть.

— Осения, — повторил профессор, и в его глазах мелькнула искра некоего узнавания. — Да, я слышал… Но это не объясняет феномен вас как домового духа.

Опасно! Он возвращался к исследованиям!

Марта панически посмотрела на меня.

— Торт! — почти крикнула я, пытаясь перевести стрелки. — Марта, а где же твой торт? Профессор, вы должны попробовать её фирменный медовик!

Сработало, учёный отвлёкся.

Десертный штурм был не менее впечатляющим.

Леонхард к этому моменту уже откинулся на спинку стула, бледный и счастливый, тихо повторяя: «Я не достоин… это слишком прекрасно…»

Батискаф же, облизывая лапку после третьей корзинки с кремом, философски изрёк, сделав так, чтобы его слова слышала только я:

— Знаешь, Василиса, я начинаю думать, что наша Марта права. Невозможно строить коварные планы по разбору домашних духов на составные части, когда твой желудок поёт дифирамбы их кулинарному гению. Это биология, детка. Сытый хищник ленив. Даже если этот хищник придурочный учёный с тростью.

Профессор Ван Хорн, откладывая ложку после последней крошки суфле, действительно выглядел… не то чтобы добрым, но удовлетворённым, как исследователь, успешно завершивший сложный эксперимент.

— Благодарю, Марта, Василиса, — сказал он с лёгким, почти вежливым кивком. — Это был… исчерпывающий опыт и обед. Материал для размышлений на месяцы вперёд. Теперь мне необходимо отдохнуть. Слишком плотно поел. Позволите мне покинуть вас, Василиса, и удалиться в свою комнату?

— Можешь покинуть нас и удалиться не в комнату, а сразу в свой мир, — едва слышно проворчал Батискаф.

— Я рада, что вам понравилось, — сказала Марта.

— Конечно, профессор, я всё понимаю, — проговорила я с улыбкой. — Хорошо вам отдохнуть и переварить шедевры нашей Марты.

Он поднялся, слегка пошатываясь от гастрономического изобилия.

— Леонхард, завтра мы начнём составление полного отчёта о кулинарно-магических феноменах этого места.

И он удалился в свою комнату, оставив нас в столовой. Большинство блюд мы даже не попробовали, ибо это было невозможно.

Леонхард тоже откланялся, поглаживая живот, который, наверное, тоже впервые так плотно и вкусно набил.

Марта выдохнула с облегчением.

— Сработало? — прошептала она.

— Надеюсь, что да, — сказала я, глядя на закрывшуюся дверь.

Батискаф, восседая на подушке, сладко потянулся.

— Маленькая победа, — пробурчал он, — купленная ценой медовика, запечённых птиц и моего личного морального испытания перед лицом такого изобилия. Я, кстати, так и не решил, с чего начать завтра…