Дом на Перепутье (СИ) - Михаль Татьяна

Вошла внутрь и увидела стволы деревьев, толще домов, уходящие в бесконечную высь, где в кронах звенел свет.

Воздух был густым, сладким, пьянящим от запаха хвои, цветов и мёда.

Где-то вдали журчал ручей.

Это было не помещение, а настоящий портал в живой, дышащий лес, уголок Сильведейлиса, аккуратно встроенный в мой дом.

— Комната-оранжерея, — прошептал Батискаф. — Вернее, её зародыш. Сильвы никогда не приходили. Но место для них готово. Только не заходи дальше. Если лес тебя примет, он может не захотеть отпускать или потребует плату. Этот лес берёт дорого. Чаще всего забирает память.

Я отступила, а потом и вовсе вышла, и арка снова превратилась в неприметную полоску древа в стене на третьем этаже.

Мы обошли ещё несколько мест: холодный каменный зал для гномов Кхар-Торума (пахнущий гранитом и тишиной), комнату с постоянно меняющимся освещением и стенами, покрытыми мягким мхом, для существ из мира переменчивого света…

Стандартный гостевой покой, комната №4, которая была похожа на мини отель с четырьмя отдельными комнатами, да ещё с очень хорошей вентиляцией для гостей из мира Фаэтрия, которые уже заняли другие комнаты. Да и чёрт с ними.

Каждое пространство было уникальным, идеально приспособленным для своих обитателей, и каждое было больше, чем весь дом снаружи.

Последней Батискаф показал «аварийное убежище», комнату, которая была просто комнатой: с кроватью, стулом и окном, в которое всегда светило мягкое солнце.

— На случай, если придёт кто-то, кого нельзя никуда определить, — пояснил он. — Нейтральная территория. Здесь даже феникс не спалит обои. Ну, я надеюсь.

Когда мы спустились обратно и вошли на кухню, я молча опустила кота на пол.

Батискаф, потягиваясь, посмотрел на моё бледное лицо.

— Ну что? Впечатлилась? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, лишь усталое понимание. — Это Дом на Перепутье, детка. Это не про уютные чаепития, хотя они тоже есть. Это про то, чтобы в подвале у тебя было море, наверху настоящий лес, а в стенах не фигня какая-то, а жаркий песок пустыни. И нужно не допускать, чтобы гости из разных измерений передрались у тебя в гостиной из-за разногласий в вопросах этикета или влажности воздуха.

Я кивнула, не в силах вымолвить даже слово.

Голова гудела от открывшейся бездны ответственности.

— А теперь, — сказал кот, прыгая на стул у печи, — можешь идти и паниковать. Я же буду отдыхать. После такой экскурсии мне нужно восстановить душевные силы. И физические. Намёк тебе, Марта! Доставай и открывай свеженькую сметану!

Конечно, я не пошла паниковать, а села за кухонный стул, обхватила голову руками и тихо рассмеялась.

Это был смех, в котором было всё: и ужас, и восхищение, и чистая, безудержная радость от того, что мой дом — это ДОМ.

Мой дом был бесконечным.

Сметана, как выяснилось, была для Батискафа тем же, чем для смертных, глотком живой воды или божественным нектаром.

Кот поглотил её в таком количестве, что я честно ожидала, вот-вот произойдёт либо взрыв, либо чудесное преображение в нечто ещё более наглое, но нет.

Он просто облизнулся, потянулся, и его жёлтые глаза заблестели фанатичным огнём миссионера, решившего нести свет истины самым тёмным уголкам вселенной. В моём лице.

— Ну что, — провозгласил он, вскакивая на кухонный стол с видом Наполеона перед Аустерлицем. — Отдохнула? Теперь можно по-настоящему поработать. Тащи камертон, который мы купили! Пришло время твоему музыкальному образованию, а точнее, его мучительному началу.

— Прямо сейчас? — уныло пробормотала я, всё ещё находясь под впечатлением от подводных соборов и лесного помещения. — Может, завтра? После чашки кофе?

— Завтра⁈ — взвизгнул он. — Завтра к нам может явиться делегация гномов, требующих немедленно настроить пространственный континуум под их боевой гимн! Или феи! Или ундины! Нет, детка. Сейчас. Камертон, говорю, тащи. Живо. Или я начну петь. Поверь, Василиса, ты не хочешь слышать мою версию «В траве сидел кузнечик». Она разбивает стёкла и нагоняет меланхолию даже на Гаспара.

Угроза была настолько убедительной, что я покорно поплелась за камертоном.

Когда я вернулась, кухня превратилась в импровизированный концертный зал.

Акакий стоял у окна в позе слушателя, склонив голову, точнее, черепушку набок.

Марта, отложив волшебную скалку, устроилась на сахарнице, готовая давать оценку моей музыке.

В углу, на карнизе, угрюмо обосновался Гаспар.

Он всё ещё выглядел оскорблённым до глубины своей летучей души, после встречи с профессором, но любопытство, видимо, пересилило.

Эмма парила рядом с Акакием, наблюдая за предстоящим унижением Хозяйки.

Я почувствовала себя цирковой мартышкой с тарелкой.

— Отлично, публика собралась, — удовлетворённо кивнул Батискаф. — Эксперты на местах. Акакий оценит чистоту звука, Марта просто хочет посмотреть, Гаспар оценит достаточную степень безысходности, а Эмма… ну, просто чтобы было кому заморозить тебя насмерть, если ты окажешься плохой ученицей. Значит, что делаешь… Берёшь камертон за ножку. Не за вилку! Ты что, вилкой есть собралась? Ножкой! Вот так. Теперь бьёшь им… нет, не по моей голове… бьёшь им по колену. Лёгким, точным движением.

Я послушно щёлкнула камертоном о колено.

Раздался жалкий, тоненький «дзынь», который тут же замер в воздухе, будто испугавшись собственного существования.

Наступила тишина.

— О-о-о, — протянул Батискаф с ледяной вежливостью. — Это было… мерзко. Как звук лопнувшей струны на расстроенной балалайке в руках умирающего идиота. Ты ударила его, как будто просишь прощения за то, что он существует. Сильнее! Увереннее! Ты же не прощаешься с ним, ты даёшь ему жизнь!

Я стиснула зубы и ударила сильнее.

ДЗЫ-Ы-ЫНЬ!

Звук получился громким, пронзительным и невероятно плоским.

Гаспар с карниза вздрогнул и пробормотал:

— Напоминает предсмертный крик мыши, попавшей в мышеловку… Безвкусно. Безнадёжно.

— Частота ля первой октавы, четыреста сорок герц, — щёлкнул челюстью Акакий.

— Мне кажется, не хватает щепотки… радости, что ли, — задумчиво сказала Марта. — Звук какой-то… голый.

— Вы все бездарные критики! — завопил Батискаф, бегая по столу. — Проблема не в звуке! Проблема в источнике! Василиса, ты должна не просто ударить. Ты должна послать намерение. Ты хочешь услышать чистую ноту. Абсолютную, самую идеальную ноту. Не ту, что у тебя получилась, а ту, что должна быть! Сконцентрируйся! Представь себе этот звук!

Я закрыла глаза, изо всех сил представив себе чистый, ясный, прекрасный звук.

Я представила колокол, хрустальный бокал, ангельский хор… короче, что-то идеально чистое и прекрсное и ударила.

Дзы-ы-ы-нь… кхх-кхх…

Звук начал уверенно, но на середине сломался, завизжал и перешёл в какое-то жалкое бренчание.

— НЕТ! — взревел Батискаф, картинно падая на стол и закатывая глаза. — Ты только что родила звук-урода! Ты слышала? Он захрипел! Камертон захрипел от твоего намерения! Ты представляешь, как ему стыдно? Он десятилетиями ждал, чтобы его купил человек со слухом, а попал в лапы музыкального варвара!

— Я стараюсь! — огрызнулась я, чувствуя, как краснею до корней волос. — Я вообще впервые в жизни взяла камертон в руки!

— Стараешься⁈ Слух — это не мышца, которую можно накачать! Это дар! Которого у тебя, судя по всему, нет! У тебя слух, как у мёртвой камбалы! Нет, у мёртвой камбалы, наверное, есть слух, а у тебя его нету! Балда!

— Может, нужно попробовать все варианты ударов? — робко спросила Марта.

— Сама пробуй все варианты, но в своей вотчине! Давай ещё раз! И не просто бей! Слушай! Слушай, как рождается звук, как он вибрирует, как живёт!

Я ударила.

Дзынь.

— Плоско!

Дзззинькхрк…

— Фальшиво!

У меня дёрнулся глаз.

Дзы-ы-ы-а-а…

— Оборвалось! Ты что, его за горло схватила? Он уже задохнулся!

На двадцатой попытке Батискаф уже носился по кухне, хлопая себя лапами по морде и хвостом хлестая по бокам.