Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

— Ваша коллега под защитой государства, — ответ упал без паузы, заготовленный. — В самом безопасном месте из возможных. Причины вам объяснят позже, и не мной.

И по тому, как он это произнёс, по обрубленному «не мной», Семён понял, что спрашивать дальше бесполезно. Я

Император выпрямился и кивнул офицеру у стола.

— Оформить всем высшие допуски по санитарной линии. Разместить здесь, в служебном крыле, работать будете при штабе. Материалы, лаборатории, любые архивы, всё по первому требованию, — он взял со спинки кресла пиджак, но надевать не стал, перекинул через руку. — Вашего командира встретят прямо с борта и доставят сюда. Отдыхайте, пока есть время. Когда он прибудет его не станет.

Отдохнуть, разумеется, никто не смог.

Их разместили в служебном крыле, по двое, в комнатах с казёнными кроватями и видом на внутренний двор. До рассвета Семён слышал за дверью шаги.

Зиновьева выпросила у дежурного офицера сводки за все восемь суток и унесла к себе всю стопку, Тарасов до четырёх утра гонял чаи с военными медиками в буфете, выуживая из них то, чего не было в сводках, а Грач вообще не ложился.

Сам Семён лежал поверх покрывала, смотрел в незнакомый потолок и считал часовые пояса, в Пекине утро, борт уже в воздухе, командир летит и ничего не знает.

К полудню следующего дня за ними пришли, переезд в рабочие кабинеты при штабе, ближе к картам. Команду вели длинным коридором служебного крыла, и на первом же повороте идущий впереди офицер вдруг остановился и сделал шаг к стене, освобождая проход.

Навстречу по коридору шли люди. Четверо офицеров дворцовой охраны, ровным караульным порядком, а в кольце между ними, с чемоданом в руке и тёмной деревянной шкатулкой под мышкой, шёл… Илья.

Семён смотрел на него и соображал, что с командиром не так. Небритый, в мятой после перелёта рубашке, с серым лицом, какое Семён видел у него после суточных операций. Илья шёл быстро, глядя перед собой, и взгляд его прошёл по группе у стены казённо, по-протокольному, а потом вернулся, и глаза вспыхнули.

— Илья! — Семён рванулся первым, обгоняя офицера, за ним сорвалась Лена, следом, забыв солидность, Тарасов.

Охрана шевельнулась и по короткому знаку старшего осталась на местах.

Илья никого не обнял. Он поставил чемодан на ковёр, вернее, почти бросил, чемодан завалился набок и задал один вопрос, глядя Семёну в лицо. По этому взгляду Семён понял, что вопрос летел с ним через весь континент.

— Где Ника? Что с ней?

Семён онемел.

Он открыл рот, и в голове у него пронеслось всё, что он мог сейчас сказать, двое в костюмах у дверей, приказ с личной подписью, «защита государства», «причины объяснят позже», и всё это вместе было ничем, пустотой, обёрнутой в казённые слова.

Рядом молчала Лена и Тарасов, их молчание длилось секунды три, не больше, но Семён видел, как эти секунды работают, как командир читает их лица, слева направо, одно за другим.

— В Муроме, — выдавил Семён. — В больнице, в закрытом блоке, под охраной. Жива, здорова, с ней Шаповалов, неотлучно. Больше… больше нам не сказали, Илья. Никому из нас. Мы сами…

— Слепые, — тихо закончил за него Тарасов. — Как и ты, командир.

Илья стоял неподвижно. Семён ждал вопросов, требований, ждал, что командир сейчас развернётся и пойдёт напролом сквозь этот штаб до первого человека, у которого есть ответы, и, судя по лицам охраны, этого же ждали и они. Как будто им выдали особые инструкции на этот счёт.

— С возвращением, Илья Григорьевич.

Голос пришёл из глубины коридора, со стороны штабного зала и все обернулись. Из бокового прохода к ним шёл магистр Серебряный.

Всегда безупречный костюм был измят, будто магистр спал в нём, не одну ночь. Под глазами лежали чёрные тени, щёки запали, двигался он экономно, как двигаются люди, у которых силы расписаны до вечера.

Всем было видно, что этого человека выжали.

Серебряный остановился в трёх шагах, посмотрел на Илью, на команду он не посмотрел вовсе, будто коридор был пуст.

— Идёмте со мной, — сказал он. Помолчал, и следующие слова выговорил с видимым усилием, по одному. — Вам… вам я первому покажу.

Глава 3

Серебряный шел быстро, так что даже мне, с моими длинными ногами, приходилось держать темп.

Коридоры штаба сменяли друг друга, ковры кончились вместе с лепниной, пошли голые стены казенного зеленого цвета, и люди навстречу попадались все реже. У неприметной двери с двумя часовыми Серебряный приложил ладонь к темной панели, панель мигнула, и за дверью открылась кабина грузового лифта, обшитая тусклым металлом. Мы вошли, створки сомкнулись, и пол мягко пошел вниз.

Я смотрел на цифры над дверью. Они шли в минус.

— Его взяли, — сказал Серебряный, не поворачивая головы. — Радулова.

Лифт продолжал опускаться, а я перестал понимать, где верх. К чему я готовился за эти сутки, я знал точно, к новостям о Нике, к новостям о матери, к цифрам эпидемии, к любой из этих трех бед и ко всем сразу. Список был закрытым. Отца в этом списке не было.

— Когда?

— Трое суток назад.

Трое суток. Я стоял в металлической коробке, уходящей под московскую землю, и складывал арифметику. Трое суток назад я сидел в реанимационном боксе между Мэй и Лань и следил за билирубином. Человек, за которым охотились Канцелярия, Совет Старейшин и половина спецслужб континента, человек, которого я упустил в Эфесе и чью сеть должен был выпотрошить по приказу Совета, лежал в этот момент лицом в землю где-то на границе, без меня, пока я кроил печень.

Внутри поднялись два чувства сразу. Первым пришло чистое физическое облегчение, главная угроза моей семье лежала теперь в клетке. А следом, по его горячим следам, пришла злость.

— Трое суток, — сказал я. — Я звонил с борта по спутниковой связи. Вы знали, что я в воздухе. Почему я узнаю об этом в лифте?

— Приказ, — Серебряный смотрел на цифры над дверью. — Режим полного молчания по всем каналам, без исключений для родственников. И потом, Илья Григорьевич, будьте честны с собой. Что бы вы сделали с этим знанием в Пекине, за сутки до вылета, кроме глупостей?

Ответить мне было нечего, и от этого злость стала только гуще. Он был прав.

— Как? — спросил я. — Его не могла взять ни одна опергруппа. Вы сами говорили, сильнее всего, что видела Канцелярия за полвека.

— На границе. Он шел по коридору, который считал купленным. — Серебряный помолчал, и следующую фразу отмерил. — Он недооценил нашу новую артефакторику. И не только ее.

Я повернул голову. Магистр стоял в профиль, серый в мертвенном свете лифта, и на его щеке дергалась жилка.

И не только ее.

Я вспомнил Фырка на подлокотнике, его растерянную мордочку и слова про Ррыка: собран, как перед дракой, когда уже ясно, с кем, и осталось дождаться. Разговор наш с Фырком случился сегодня. Дракой к тому моменту пахло уже трое суток как.

Расспрашивать я не стал. Про некоторые операции узнаешь больше по тому, о чем молчат, и молчание Серебряного было красноречивым, под глазами его лежала не только усталость от эпидемии. Один вопрос я все-таки задал.

— Сколько людей вы там оставили?

— Шестерых, — ответил Серебряный. — Двоих менталистов из группы Балкова и четверых из штурмового звена. Еще девять в госпитале. — Он посмотрел на цифры над дверью лифта. — Он не сдавался, Илья Григорьевич. Он отступал грамотно, и если вы спросите меня, почему он вообще пошел тем коридором, я отвечу вам честно, не знаю. Этот вопрос я задаю себе четвертые сутки, и ответы, которые приходят, мне не нравятся.

Балков. Капитан, который дважды уступал моей медицинской логике и летел с нами в Муром на одном дирижабле. Я не стал спрашивать, в каком он списке, из двух. Спрошу потом, когда буду готов услышать любой ответ.

Фырк на моем плече сидел неподвижно, вцепившись коготками в рубашку, и за весь спуск не сказал ни слова.

Лифт остановился. По ощущениям в ушах, глубина была приличная, метров сорок. Серебряный поправил измятый галстук жестом человека, надевающего рабочее лицо.