Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Фырк осёкся и замолчал, обиженно дёрнув хвостом. Я сидел и раскладывал слова по полочкам, и с каждой полочкой становилось холоднее.

Духи знали. Это первое. «Здесь скажем» означает, что сказать есть что, и что тема эта не для разговора через пол континента даже по астралу, который, на минуточку, никакая земная глушилка не берёт.

При этом они молчали, и вот это было хуже первого пункта. Заставить замолчать Хранителя Москвы, льва, который в грош не ставил ни Гильдию, ни Канцелярию и разболтал моей жене государственную тайну просто потому, что ему так захотелось, мог очень короткий список сил.

Я перебрал этот список про себя, Совет Старейшин, Серебряный со своими новыми методами, Император.

Каждое следующее имя было хуже предыдущего, и ни одно не объясняло, зачем прятать информацию от меня, если меня же везут прямо туда.

— Он был напуган? — спросил я.

Фырк подумал, перебирая ощущения, я видел это по тому, как шевелятся его усы.

— Нет, — сказал он. — Не напуган. Он был… собран. Как перед дракой, когда уже ясно, с кем, и осталось дождаться. И ещё, двуногий. Он оборвал канал не потому, что не хотел говорить. Он оборвал его быстро. Как будто ему некогда.

Филипп Самуилович перестал шуршать бумагами. По его застывшей позе я понял, что последние минуты он не читал.

Напряжение в салоне к третьему часу полёта было сильным, и первым не выдержал, разумеется, Фырк.

Он спрыгнул с подлокотника на столик, обошёл шкатулку Императора лежащую на столе по кругу, обнюхал латунную петлю замка, потом улёгся перед ней на брюхо и одним глазом заглянул в щель под крышкой, ему пришлось наполовину уйти в астральную форму, отчего его задняя половина слегка просвечивала.

— Двуногий, — сказал он проникновенно. — Одним глазком. Я даже трогать не буду, я только понюхаю. А вдруг там маньчжурские орехи? Они портятся, между прочим. Представь, довезёшь ты её до своего Мурома, откроешь, а там всё пропало. Кто будет виноват? Ты будешь виноват.

— Там не орехи.

— Откуда ты знаешь, ты же не смотрел! — он сел и перешёл к главному аргументу, для убедительности прижав лапу к груди. — И вообще. Сказано же было, откроешь дома. А дом это что? Дом это где сердце. А твоё сердце, — он ткнул лапой в сторону моего кресла, — вот оно, рыжее, сидит перед тобой и портит себе нервы. Следовательно, мы уже дома, и условие выполнено. Открывай.

— Твоя логика делает честь лунной адвокатуре.

— Меня бы хвалили, если бы я там учился — скромно согласился Фырк.

Зашелестели бумаги, и Филипп Самуилович подал голос, не отрываясь от документов:

— А ведь зверёк ваш, Илья Григорьевич, не так уж неправ. В дипломатической практике инструкция, допускающая двойное толкование, считается согласием на любое из них. Дома, это понятие растяжимое. Борт, к слову, является территорией Российской империи…

Я посмотрел на него. Старый лис глядел в свои бумаги, и только уголки его глаз выдавали, что удовольствие от ситуации он получает вполне земное. Эти двое спелись ещё в Пекине и теперь работали дуэтом.

Я накрыл шкатулку ладонью. Дерево было тёплым, и весила она заметно больше, чем положено весить пустой.

— Я хирург, Филипп Самуилович. Я не делаю разрез, пока не посмотрю снимки, и не вскрываю то, чего не понимаю. Мне это условие поставил человек, который управляет целой Империей. Раз он сказал «в Муроме», значит, место входит в условие. Потерплю до настоящего дома.

— Скучный ты, — вздохнул Фырк и перетёк обратно на подлокотник. — Вот скажет мне кто-нибудь, Фырк, не ешь эту утку до Мурома. Думаешь, доживёт та утка до Урала хотя бы?

Я не стал отвечать. Через пару часов мы подлетели к пункту назначения. По крайней мере, мне так казалось.

Борт должен был сесть во Владимире, там меня ждала машина до Мурома, час двадцать по шоссе, а Филипп летел дальше, в столицу, отчитываться.

Я успел выстроить в голове весь вечер, сначала больница и Ника, следом Кобрук с объяснениями, а на десерт эта самая шкатулка на нашем кухонном столе, под ворчание Фырка и чай. План был хороший, простой, и продержался он ровно до того момента, как над головой ожил динамик.

— Господа, — голос пилота был хорошо поставленным, — начинаем снижение. Посадка в Москве через двадцать минут. Просьба занять кресла и пристегнуться.

Я сидел неподвижно, переваривая услышанное. До Владимира от Москвы сто восемьдесят километров, двадцать минут снижения означали, что Владимир остался позади, и никто не собирался в нём садиться.

Я отстегнулся, поймал в хвосте салона стюарда и спросил, почему изменён маршрут. Стюард был вышколен безупречно.

— Распоряжение с земли, господин Разумовский. Борт принимает Москва. Прошу вас вернуться в кресло, мы снижаемся.

— Чьё распоряжение?

— С земли, — повторил он, и по его лицу я понял, что большего не добьюсь и от пилота.

Я вернулся, сел, пристегнул ремень. Фырк молча перебрался ко мне на плечо, Филипп Самуилович собирал бумаги в портфель, и делал он это чуть быстрее обычного. Я не стал у него ничего спрашивать, потому что было и так понятно — он мне не ответит.

Меня целенаправленно везли в Москву. Пазл сложился.

Я прилип к иллюминатору ещё на развороте. Стоял будний полдень, время, когда кольцевая магистраль столицы в обе стороны должна стоять плотным потоком.

Кольцо было пустым. По серой ленте шли редкие одиночные машины, я присмотрелся и увидел, что идут они колоннами по три-четыре, с равными интервалами, как ходит только техника с военным окрасом.

На развязках темнели точки, и когда борт опустился ниже, точки собрались в бетонные блоки, поставленные поперёк съездов, и в приземистые угловатые машины при них.

Вылетные шоссе были перечёркнуты такими же блоками. Возле каждого, белые прямоугольники палаток, крошечные фигурки, и очередь из машин перед шлагбаумом, застывшая, растянутая на километры. Огромный, застывший город лежал под нами, летний, зелёный по окраинам, и в нём почти ничего не двигалось.

— Двуногий, — Фырк смотрел в иллюминатор с моего плеча, и голос у него был тихий, — а куда все делись?

Ответ у меня уже складывался, и он мне сильно не нравился, но я промолчал.

Аэродром еще больше усилил мои подозрения. Мы садились не в гражданском порту, полоса шла вдоль рядов тяжёлых военных транспортников, серых, застывших крыло к крылу, а за ними, на отдельной площадке, стояли вертолёты с красными крестами на бортах.

Я посчитал кресты, сбился на втором десятке и перестал считать. Санитарной авиации в таком количестве я никогда не видел, а столько её на одно поле свозят с единственной целью, возить много и далеко.

Борт коснулся полосы, пробежал и замер. К трапу подкатил подъехали две машины, угловатый фургон с зарешеченными фарами и скорая, только скорая эта была странная, с толстыми стёклами и бронированными накладками по бортам.

Дверь открыли снаружи. На верхней ступеньке трапа стояла фигура в глухом защитном комбинезоне, в капюшоне, в полнолицевой маске с круглыми стёклами, и за её спиной, внизу, ждали ещё четверо таких же. Сквозь стекло на меня смотрели внимательные молодые глаза.

Рука в перчатке поднялась, и мне ко лбу приставили бесконтактный термометр. Пискнуло.

— Тридцать шесть и четыре, — сказала маска. — Жалобы на температуру, кашель, головную боль, спутанность сознания за последние сутки?

— Нет. У кого мне…

— Носовое кровотечение, сыпь, онемение конечностей?

— Нет, — сказал я. — Послушайте…

— Господин Гольдман? — маска уже смотрела за моё плечо, и термометр пискнул о лоб Филиппа. — Тридцать шесть и шесть. Жалобы за последние сутки?

Филипп Самуилович коротко ответил на весь список, без единого лишнего слова, и я отметил про себя, что списком он владеет свободнее меня, будто слышит его не в первый раз.

Я стоял на трапе и складывал статус пациента по пунктам. Закрытый город. Блокпосты на всех артериях. Санитарные борта эскадрильями. Термометрия у трапа, опросник на симптоматику, и этот опросник, был составлен грамотно: лихорадка, геморрагии, неврология. Тот, кто его писал, знал, что ищет.