Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

— Угу, — отозвался Шаповалов.

Он сидел на стуле у окна, грузный, со сложенными на коленях руками, и смотрел, как она мечется по палате. Старика оставили сторожить самое дорогое, что было у его ученика, и он принял этот пост со всей серьёзностью, то есть притащил в палату второй стул, свои очки, папку кроссвордов и намерение не уходить дальше ординаторской.

— Вы ведь тоже ничего не знаете, — Ника остановилась. — Да?

— Ничего, — честно сказал Шаповалов. — Анна Витальевна молчит, потому что сама не знает. Такого, чтобы Кобрук не знала, что творится в её больнице, я не видел лет двадцать. Уже одно это, Вероника, скажу тебе, диагноз.

Два человека, привыкшие всё контролировать, посмотрели друг на друга и промолчали. Оба они впервые за много лет были полностью слепы и оба слишком хорошо понимали, что это значит, когда таких, как они, ослепляют намеренно.

— Сядь, — сказал Шаповалов, когда она пошла на четвёртый круг по палате. — Кровообращение побереги, оно у тебя теперь не только твоё. На вот лучше. Шесть букв, «полостная операция по-старому», вторая «а».

— Лапаротомия — одиннадцать букв, Игорь Степанович, — огрызнулась Ника, села на кровать и через полминуты, сама себя ненавидя, спросила: — А какая последняя?

— «Е», — невозмутимо ответил Шаповалов, и следующие десять минут они препирались над клетками, и дышать в палате стало заметно легче. Старик знал, что делает. Он сорок лет знал, что делает с людьми, которым страшно.

Ника взяла телефон. Илья сейчас уже должен был знать про вылет, про охрану, хоть про что-нибудь, а если не знал, то узнать он должен был от неё, а не от чужих людей в костюмах. Она разблокировала экран и посмотрела на верхнюю строку.

Сети не было. Ни одной полоски, вообще ничего, пустой значок там, где сеть в этой палате ловилась всегда, она две недели отлежала тут с телефоном и знала это место наизусть.

Ника подошла к окну. Ноль. Вышла из палаты в коридор, под взгляды костюмов, прошла до сестринского поста. Ноль. На посту дежурная сестра, перехватив её взгляд, виновато развела руками и показала свой телефон, тот же пустой значок.

— Во всей больнице, — сказала сестра шёпотом. — С обеда.

Ника медленно повернулась к охранникам у дверей блока. Двое в костюмах смотрели сквозь неё, ровно, без выражения, и в этой ровности читался ответ лучше любых слов. Ни удивления, ни попытки проверить собственные трубки. Люди не удивляются тому, что установили сами.

Глушилки.

Она вернулась в палату, села на кровать и додумала мысль до конца, спокойно, потому что фельдшерский счётчик работал даже сквозь ярость. Он звонит ей, ему отвечают, что абонент выключен. Она звонит ему, и сети нет. Два человека тянутся друг к другу через полмира, через семь часовых поясов, и между ними, без объяснений, встала чья-то железная воля.

Их развели. Не поссорили, не обманули, проще и страшнее, их просто отрезали друг друга.

Ника встала и подошла к окну. За стеклом лежал вечерний Муром, синий от сумерек, где-то там стоял их дом с обоями в рулонах, и ладонь её сама легла на живот и осталась там.

— Ничего, маленький, — сказала она тихо. — Папа умный. Он разберётся.

Телефон она держала в другой руке и не убирала. На всякий случай.

Спецборт оказался небольшим правительственным джетом с кожаными креслами, бесшумным стюардом и такой стерильной роскошью, что команда, входя, невольно притихла и первые несколько минут сидела, как в гостях.

Потом взлетели, Муром ушёл под крыло россыпью жёлтых огней, и людей отпустило ровно настолько, чтобы каждый начал справляться с неизвестностью по-своему.

Тарасов справлялся вслух и мрачно.

— Так, давайте по-честному, — он загибал пальцы, глядя в спинку переднего кресла. — За что нас могут взгреть. Карантин мы закрывали с нарушением протокола, факт. Грач в шлюз без защиты ломился, было? Было. Я в позапрошлом месяце подписал списание, которое… ладно, неважно. Отчётность по красному контуру уехала на неделю. Если сложить, на выговор с занесением наберётся у каждого.

— Глеб, — Зиновьева смотрела на него поверх спинки с выражением бесконечного терпения. — За выговоры не возят к Императору спецбортом. За выговоры присылают комиссию из области. Думай масштабнее.

— Вот и думай сама, раз такая умная.

Зиновьева думала. Вслух, по пунктам, строя версии, как строят дифференциальный ряд, и сама же их рушила.

— Версия раз, карантин. Вспышка оказалась не тем, чем мы думали, что-то особо опасное, нас везут на разбор государственного уровня. Против: тогда бы везли и Кобрук, и эпидслужбу, а везут только Центр. Версия два, политика. Мы лечили кого-то, кого не следовало, или не лечили кого-то, кого следовало. Против: мы бы знали. Версия три…

— Версия три, — не выдержал Тарасов, — мы все умерли и это такой странный рай. С кожаными креслами.

Семён в разговоре не участвовал.

Он сидел у иллюминатора, смотрел в черноту и думал две мысли по кругу. Первая была про Нику, про то, как она стояла посреди кабинета с рукой на животе и молчала, и от этой картинки у него холодело в груди.

Вторая была про командира. Илья не знал. Скорее всего, не знал вообще ничего, летел сейчас где-то встречным курсом домой, к жене, довольный, со своими спасенными принцессами и никто не мог его предупредить, что дома всё уже не так.

Семён покосился на свой мертвый телефон, выключенный вежливым человеком ещё у трапа, «на время полёта», и подумал, что «на время полёта» в исполнении таких людей может означать что угодно.

Лена сидела с закрытыми глазами, и со стороны могло показаться, что она спит. Она не спала. Она делала то, что умела лучше всех в этом самолёте, слушала, не ушами, тем, чем слушают биокинетики, и то, что она слышала, ей не нравилось.

— С Ильёй всё хорошо, — сказала она наконец тихо, не открывая глаз, и Семён вскинулся. — Живой, целый, спокойный даже. Я его чувствую, еле-еле, далеко очень. Но вокруг всё… закрытое какое-то. Глухое. Как через подушку. Раньше так не было.

— Глушат, — сказал Грач.

Он сидел через проход, смотрел в иллюминатор на далёкие огни какого-то города внизу и произнёс это своим обычным тоном.

— Связь глушат, контуры экранируют, перемещения синхронизируют. Нас собрали за четыре часа, борт был готов заранее, коридоры согласованы. Это исполнение готового плана. И ещё. Награждать всей командой не возят. Наградить можно приказом, по почте, приехать самому наконец. Всей командой, срочно, с изоляцией связи, возят либо свидетелей… либо инструменты.

Он замолчал и продолжил смотреть в иллюминатор. В салоне стало тихо, тише, чем от любого крика, потому что каждый примерил на себя оба слова, и оба сели как влитые.

И в этой тишине с заднего ряда раздалось мирное, размеренное похрапывание.

Коровин спал. Надвинув кепку на глаза, сложив руки на животе, вытянув ноги в проход, старый фельдшер спал глубоко и безмятежно, как спят люди, которые за сорок лет на «скорой» усвоили главный закон профессии. Если от тебя ничего не зависит, спи. Понадобишься, разбудят.

Зиновьева перевела взгляд с него на остальных.

— Учитесь, — сказала она. — Старая гвардия.

Никто не уснул, конечно. Но всем стало чуть легче.

Самолёт начал снижение, лёг на крыло, и в иллюминаторах, разворачиваясь, поплыла Москва, бескрайнее поле огней до самого горизонта, прошитое реками света, и на фоне этого поля их муромские тревоги показались очень маленькими. Ненадолго.

Москва встретила их на летном поле, минуя всё, что положено обычным людям. Ни здания аэропорта, ни паспортов, ни зала прилёта. Трап, ковровая дорожка на бетоне, которую трепал ветер, и кортеж, четыре чёрных машины с синими проблесками, выстроенные в идеальную линию.

Зиновьева, спускаясь, посчитала мигалки вслух, сбилась на охране и завершила подсчёт коротким «однако». Тарасов оглядел машины, поле, оцепление и надел на лицо выражение человека, которого голыми руками не взять.