Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Он даже не пытался отрицать, и его уклончивость была честнее любого признания, потому что признание можно оспорить, а «разве это плохой исход» оспаривать нечем.

Я не ответил. Развернулся и пошёл по коридору, неся в руках тяжёлую шкатулку, которую нельзя открывать до Мурома.

В покоях я первым делом взялся за телефон, потому что после таких вечеров человеку нужно услышать один-единственный голос, и я знал, чей.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Я посмотрел на экран. Одиннадцатый час здесь, в Муроме на пять часов меньше, вечер, шестой час. Ника не выключает телефон. Никогда, ни ночью, ни в театре, куда мы выбрались за всю жизнь дважды, это фельдшерское, вбитое годами на подстанции.

Я набрал ещё раз. Выключен.

Семён. Гудки не пошли вовсе, сразу автомат, выключен. Кобрук, служебный, тот, который она таскает в нагрудном кармане. «Вне зоны действия сети». Зиновьева. Глухо.

Я сел на край кровати и заставил себя думать, без паники до получения данных. Совпадение? Вечер, люди дома, телефоны на зарядках. Не бывает, эти люди не расстаются с трубками. Авария на вышке, буря, обрыв?

Версии я перебрал все, и все забраковал, одну за другой. Четыре телефона одновременно не выключаются. Так не бывает в мире, где всё в порядке.

— Двуногий, — Фырк перетёк с подушки мне на плечо и сунул нос в тёмный экран. Голос у него был непривычно тихий. — А чего это твой дом молчит? Все разом. Как вымерли.

— Не накручивай, — сказал я ему и себе. — Вылет утром. Дома разберусь.

Слова прозвучали спокойно, и не убедили никого из нас двоих.

Собирался я после этого совсем в другом темпе. Вещи ложились в чемодан быстро, с резкостью, с которой пакуют тревожный чемодан, а не отпускной. Шкатулка ушла в ручную кладь, документы во внутренний карман.

Телефон я положил на тумбочку экраном вверх и, складывая остальное, ловил себя на том, что взгляд возвращается к нему каждые полминуты. Вдруг перезвонят. Вдруг там просто метель, и сейчас экран вспыхнет, и ворчливый счастливый голос скажет, что я паникёр и что обои сами себя не поклеят.

Экран оставался тёмным до самого утра.

Утром у трапа меня ждал Чен.

Он стоял на бетоне, у самой лестницы, один, без свиты и без машины сопровождения, в тёмном пальто, застёгнутом на все пуговицы, и воротник его трепал утренний ветер. Профессор, национальная легенда, приехал провожать сам, по протоколу этого визита не существовало.

Говорили мы недолго и по делу, как и полагается. Он кивал, и я видел, что каждый пункт у него уже лежит в голове на своей полке, разложенный ещё вчера.

— Я буду вести их как собственных дочерей, Илья, — сказал он. По-русски он говорил теперь увереннее, фразы стали длиннее, и я подозревал, что он занимался все эти дни, специально к этому разговору. — Вы сняли с меня проклятие той ночи. Я знаю цену этим словам. Я платил её много лет.

— Вы сняли его сами, профессор. Той ночью, когда взяли зажим.

Он посмотрел на меня, начал что-то отвечать, и вместо ответа сделал то, чего я не ждал ни от него, ни от этого утра. Чен шагнул вперёд и обнял меня.

Коротко, неловко, руки его легли мне на спину. Очень крепко, до хруста, а потом он так же резко отступил, поправил пальто и выпрямился с прежней своей осанкой, уши у него горели, он смотрел мимо меня, на самолёт.

Я стоял и молчал, потому что понимал, чему сейчас стал свидетелем. Этот застёгнутый на все пуговицы человек не обнимал никого много лет. Он вообще не подпускал к себе людей ближе длины операционного стола. И вот эти восемнадцать лет закончились, здесь, на продутом ветром бетоне, и потратил он их окончание на меня.

На плече шумно сглотнули.

— Смотри-ка, двуногий… — Фырк честно пытался ехидничать, но голос его подводил, съезжая в сипоту. — А он, оказывается, мягкий. Внутри. Почти как утка.

Филипп, поднимавшийся к трапу с портфелем, остановился рядом, проследил, как прямая спина Чена удаляется по бетону к зданию терминала, и сказал вещь, от которой у меня по спине прошел холод пополам с чем-то ещё.

— Вот так, голубчик, и делаются союзы империй. Одним правильным разрезом.

Я поднялся по трапу, не ответив. В дверях борта я оглянулся в последний раз, Пекин лежал за бетонным полем в утренней дымке, огромный город, в котором у меня теперь жили две пациентки и один друг, и где-то там, в дворцовом крыле, две девочки ругались за место у окна.

Дверь закрылась. Китайская линия моей жизни кончилась, и борт взял курс на Москву, где, я ещё не знал этого, уже начиналась следующая.

Муром. Кабинет главного врача.

Тишина в кабинете Кобрук простояла недолго, сломал её Тарасов.

— Почему охрана? — он хлопнул ладонью по столу, и графин отозвался звоном. — От кого⁈ Анна Витальевна, это же не слова, это конкретный протокол, под него нужна конкретная угроза! И причём тут Император, объясните мне, при чём тут лично Император и наша Ника⁈

— Илья знает? — Семён стоял, вцепившись в спинку стула. — Хоть кто-нибудь ему сообщил?

— Я не знаю, — Кобрук выговорила это раздельно, глядя Тарасову в глаза, и в её голосе прорезалось то, что она давила всю планёрку, злость человека, которого заставили отдать приказ, не объяснив сути. — Я… Глеб, ты меня знаешь. Ты видел, чтобы я исполняла бумагу, не понимая ее? Вот, смотри на меня, я её исполняю. Потому что подпись на ней такая, что выбора у меня нет. А сути мне не объяснили.

— Тогда я никуда не полечу, — Тарасов выпрямился. — Пока мне не объяснят, что грозит Нике, я…

— Это приказ Государя, Глеб.

Кобрук сказала это без нажима. Тарасов открыл рот, закрыл, желваки у него походили и остановились.

— Обсуждать нечего, — закончила она. — Собираться. Вылет сегодня, спецборт, время сообщат за два часа. И последнее. Мне предписано оставить при Веронике лекаря, круглосуточно, на моё усмотрение, кого. Я решила. Остаётся Игорь Степанович.

Все посмотрели на Шаповалова. Старик у окна наконец обернулся, обвёл взглядом кабинет и тяжело кивнул один раз, принимая пост.

— Правильно решила, — сказал он. Это были его первые слова за всё совещание.

Расходились в гробовом молчании. Ни обычной толкотни в дверях, ни разговоров в коридоре, команда быстро разлетелась из кабинета по домам за вещами и только Лена на пороге оглянулась на Нику, всё ещё стоявшую посреди кабинета, и Шаповалов, поймав этот взгляд, молча передвинулся ближе к ней. На пост.

К вечеру седьмая палата красного контура, из которой Ника выписывалась две недели назад с твёрдым намерением никогда сюда не возвращаться, превратилась в крепость.

Ника специально попросила именно эту палату, потому что посчитала её счастливой. На этот раз соседок у неё не было.

У дверей блока стояли двое. В строгих штатских костюмах, с гарнитурами в ушах, с одинаково нечитаемыми лицами, и по тому, как они стояли, было понятно, что стоять так они умеют сутками.

Пропуска на этаж сменили за два часа, весь, до последней санитарки, список согласовывался с кем-то по закрытой линии, и старшая сестра ходила по отделению с лицом, у которой в хозяйстве завёлся государственный объект.

А государственный объект разбирал сумку и злился.

Вещи из дома собирали без неё, наспех, чьи-то чужие руки покидали в сумку самое очевидное, и теперь Ника выкладывала на кровать домашние футболки, зарядку без телефона, один тапок из двух и закипала с каждым предметом.

Страх в ней был, никуда он не делся, сидел под ложечкой холодным комком, но поверх страха, толстым слоем, плескалась старая добрая фельдшерская ярость. Она ненавидела, когда за нее решали.

Всю жизнь ненавидела, с детства, и научилась делать так, чтобы за неё никто не решал, и вот пожалуйста, за один день её жизнь решили целиком, до распорядка и списка посетителей.

— Они мне даже халат не тот положили, — сообщила она Шаповалову. — Вы понимаете? Меня охраняют от неизвестно кого неизвестно почему, мужу моему никто ничего не сказал, и халат не тот.