Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Грача, выходившего последним, при виде столичных огней заметно передернуло, и он поднял воротник, хотя ветер был не сильный.

Их не повезли в гостиницу. Кортеж прошёл город насквозь, по расчищенным кем-то невидимым улицам, нигде не встав ни на одном светофоре, и когда за окнами вместо жилых кварталов пошли стены, кованые решётки и парк в подсветке, Семён понял, куда их везут, ещё до ворот.

Резиденция.

Дальше был путь, который никто из них потом не мог вспомнить целиком, только кусками. Ворота, первый пост, зеркальные рамки, вежливые люди, просвечивающие сумки.

Второй пост, сверка по спискам, у Лены попросили открыть футляр с очками. Гардероб, где их мятые куртки приняли руки в белых перчатках, приняли так, будто это были соболя.

Коровин, сдавая в этом гардеробе свою фельдшерскую куртку со следами тридцати зим, посмотрел на белые перчатки, принимающие её на плечики, крякнул и сказал единственное за весь вечер слово, «однако», второе на команду за час.

И бесконечные коридоры, в которых с каждой дверью прибавлялось лепнины, света и тишины, ковры глотали шаги, с портретов смотрели люди в лентах и орденах, и по этим коврам, мимо этих портретов, шла гуськом команда провинциальной больницы, семь человек в джинсах, свитерах и кроссовках, мятые после перелёта, с сумками через плечо.

— Чувствую себя на экскурсии, — пробормотал Тарасов.

— Экскурсии сюда не водят, — ответил сопровождающий и Тарасов замолчал до конца маршрута.

— У меня зубы ноют, — шепнула Лена Семёну на последнем повороте. Она шла бледная, обхватив себя за локти. — Тут защитных контуров, как слоёв в капусте. Один на другом. Я такого никогда… нас как будто уже просветили насквозь раз десять.

— Просветили, — так же тихо согласился Семён. — И еще просветят.

Последний коридор уперся в приемную. Высокие потолки, приглушенный свет, пустые кресла вдоль стен, двое офицеров по сторонам массивных двустворчатых дверей, темное дерево, бронза, ни таблички, ни надписи. Табличка этим дверям была не нужна, всё говорили сами двери.

Сопровождающий остановился, повернулся к команде и впервые за весь путь посмотрел им в лица.

— Вас примут сейчас, — сказал он.

В приемной стояла тишина, полная, в которой было слышно, как у кого-то из семерых колотится сердце, и Семён так и не понял, у кого именно, возможно, у него самого.

А потом массивные створки дрогнули и бесшумно пошли в стороны.

Глава 2

Спутниковая трубка весила граммов четыреста, и за последний час я изучил её лучше, чем некоторые приборы в своей операционной.

Мы шли над Сибирью на десяти тысячах метров. Стюард принёс чай и исчез, Филипп Самуилович разбирал свои бумаги, а я сидел за столиком, на котором лежали три предмета.

Шкатулка из тёмного дерева, которую нельзя было открывать до Мурома. Мой собственный телефон, бесполезный над облаками, и казённая спутниковая трубка, которую мне выдали сразу после взлёта со словами «связь с любой точкой Империи».

Любая точка Империи отвечала мне одинаково — никак.

Номер Ники отвечал мне заученным «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», и этот механический женский голос успел въестся мне в подкорку до последней интонации, включая крошечную паузу перед словом «выключен».

У Семёна гудки не шли вовсе, сразу включался автомат. Зиновьева выдала тот же автоматический ответ после долгой тишины, Тарасов и Ордынская продиктовали его без вариаций, а служебный номер Кобрук, тот самый, по которому она отвечала даже из операционной, сообщил, что абонент временно недоступен.

Шаповалов, Артём, Сергей Петрович и даже Кристина. У всех был одинаковый ответ в трубке. И так быть просто не могло.

Больше звонить было некому.

Я положил трубку на столик, выровнял её параллельно краю и посмотрел на Филиппа.

— Филипп Самуилович.

— М-м? — он не поднял головы от бумаг, и по одному этому «м-м» я понял, что он ждал обращения давно и надеялся его избежать.

— Вы же рассказывали, что доставали людей из-под земли. Задействуйте свои каналы. Мне не нужны подробности, мне нужна одна строчка. Состояние жены. Одна строчка, Филипп Самуилович.

Он отложил бумаги, неторопливо подравнял стопку по краю столика и впервые за весь полёт отвёл взгляд к иллюминатору.

— По прилёту, голубчик, — сказал он. — Сейчас не выйдет.

— Не выйдет у вас?

— Не выйдет ни у кого, — он повернулся, и я увидел его глаза. Усталые, честные глаза старого дипломата, который уже пробовал. — Я поднял два канала ещё ночью, из дворца. Оба ответили мне одинаковой формулировкой, и она не информативна. Потерпите четыре часа, Илья Григорьевич. В Москве вам ответят.

Он снова взялся за бумаги, и показывая что разговор окончен.

Я откинулся в кресле и запустил то единственное, что у меня оставалось рабочим на этой высоте. Голову.

Итак, дифференциальный ряд. Симптом, десять абонентов недоступны одновременно, включая служебные номера и спутниковую связь борта. Анамнез: недоступность началась вчера вечером и держится больше двенадцати часов.

Версия первая, совпадение. Вероятность такого совпадения я оценивал примерно как вероятность встретить на этом борту второго бурундука. Брак.

Версия вторая, техническая. Авария на вышке, буря, обрыв магистрали в Муроме. Возможно, но процент этого сценария слишком мал.

Версия третья. Их всех собрали в одном месте, и в этом месте стоят глушилки.

Я покрутил третью версию так и этак, поискал, чем её забраковать, и не нашёл. Она все объясняла, одновременность, тотальность, бессилие каналов Филиппа.

Она была единственным рабочим диагнозом, и от этого диагноза у меня начинало ныть под ложечкой, потому что глушилки не ставят от хорошей жизни. Глушилки ставят, когда информация опаснее оружия.

Кого-то другого рабочая версия бы успокоила. Меня она устраивала примерно как устраивает хирурга снимок с тенью в неоперабельном месте, картина ясна, легче не стало.

— Рыжий.

Фырк дремал на подлокотнике соседнего кресла, услышав меня, он приоткрыл один глаз.

— Если ты про ужин, двуногий, то я уже изучил меню. Там утка. Представляешь? Они везут утку из Пекина в Москву, чтобы разогреть её над Уралом. Есть в этом что-то неправильное, я ещё не решил, что именно.

— Телефоны можно заглушить, — сказал я. — Астрал нельзя. Потянись к своим. Хоть к кому-нибудь.

Ехидство слетело с него сразу. Он сел на подлокотнике столбиком, сложив лапы на груди, и внимательно посмотрел на меня.

— Далеко, — сказал он. — Мы над Сибирью, до своих тысячи километров. Докричусь, но это как орать через реку в туман. И услышат меня при этом все, у кого есть уши. Ты уверен?

— Уверен.

— Тогда не дёргай меня, — он улёгся на подлокотнике, вытянувшись, и прикрыл глаза.

Сначала ничего не происходило. Потом шерсть на его загривке поднялась и мелко заискрила, по телу прошла дрожь, от ушей к хвосту.

Мордочка напряглась, усы легли назад. Я смотрел на него и по привычке считал время, минута, две, четыре. Обычная его разведка занимала секунды. На шестой минуте искры погасли, дрожь стихла, и я поймал себя на том, что рука сама тянется проверить его пульс, которого у астральной половины Фырка отродясь не было.

На девятой минуте он вынырнул.

Открыл глаза, моргнул, повёл головой из стороны в сторону, как после нырка в холодную воду. Я ждал. Фырк молчал, и это молчание нравилось мне меньше всего за сегодняшний день, включая механический голос в трубке.

— Ну?

— Двуногий… — он подобрал под себя лапы, посмотрел на меня и вид у него был растерянный. Триста лет прожившее существо, дерзившее Старейшинам на суде, выглядело как школьник, которому захлопнули дверь перед носом. — Я дотянулся до Ррыка.

— И?

— И он ответил. Три слова. «Летите. Здесь скажем». И захлопнул канал. Понимаешь, захлопнул! Как дверью лязгнул. Ррык! Мне! Бессовестная блохастая морда.