Тринадцатый Проклятый. Разрушитель - Токарева Мария

Агнесс решительно вскинула автомат из белых линий. Ее крылья на мгновение налились багрянцем, из них взметнулся столп огня. И тогда за спиной Волвива разверзлась воронка, из ледяной глубины которой донесся омерзительный запах Бенаама – пепел вулканов, дух паленой плоти и «фабрик крови». Волвив сделал свой выбор. И Агнесс отправляла фанатика его хозяину.

– Эй, какого черта ты творишь… – встрепенулся он, и ухмылка сползла с его грубоватого лица.

С оглушительным ревом Агнесс собрала всю свою мощь и вышвырнула Волвива в разверзнутый портал. Он влетел в зияющую пасть, как щепка, и его короткий яростный вопль мгновенно поглотил гул бездны. Портал, выполнив свое назначение, захлопнулся.

– Все… на какое-то время, – выдохнула Агнесс. Она не заметила, как края ее крыльев обуглились, а кожа покрылась свежими ожогами. Она просто стояла, тяжело дыша, казалось, победив не Волвива, а призрак своего прошлого.

– Ох, Эльф! Что с тобой? – спохватилась она, подлетая к распластанному Сумеречному Эльфу.

– Тьма… – пробормотал он на грани забытья. И кто считал его всесильным Стражем Вселенной? Его светлая сторона едва держалась.

– Как обычно… Пойдем к Джи-Джи! – заботливо запричитала Агнесс, хотя сама с трудом стояла на ногах.

И теперь его, всесильного Стража Вселенной, тащила на себе израненная девушка-семаргл, пока он погружался на дно тяжелого сна, который не сулил покоя. Он видел не себя, не смутные образы, а чужую память. Память Волвива. Тогда он еще звался иначе. Тогда… Где-то в две тысячи десятом – одиннадцатом, не подозревая о вторжении асуров.

Мальчик по имени Володька сидел на плоской крыше лачуги в полузаброшенной деревне и смотрел пустым взглядом на бурое предгрозовое небо. Тело его было в синяках, нос сломан уже второй раз, на голове алела запекшаяся ссадина. Ему не исполнилось и восьми лет.

Его воспитывал Медоед, безумный, говорящий с голосами в голове, обращающийся то к Стражу Вселенной, то к покойному Майки, то к Митрию, которого клял последними словами. Еще Медоед говорил, что теперь он «русский американец», и врубал каждое утро концерты Дина Рида. Но мнимый пацифизм не умалял силы тумаков.

– Мой пацан! – говорил Медоед, даже ласково, даже вручая конфеты, но… не мог контролировать свои вспышки гнева. Он не учил мальчика сражаться, но выступал его вечным испытанием.

Жители деревни, потомки древнего ордена магов, почти истлевшего и исчезнувшего вместе с поселением в дальнем Подмосковье, делали вид, что не замечают жестокости за забором утлой лачуги. И мальчик возненавидел их лицемерный спокойный мирок. Он начал копировать жестокость Медоеда, видя в ней единственную норму.

В тот день он смотрел на закат фиалковыми глазами и не плакал. Он не умел. Внутри была лишь скорбь по жизни, которую у него отняли.

Прошли годы. Деревня все больше пустела, орден забывал свои корни, становился жалким сборищем случайных людей. Но в этом болоте мальчика однажды позвал голос! Голос из Бенаама обещал силу и чувство принадлежности к чему-то великому. Тогда Раат Шаатир искал добровольцев для экспериментов в разных мирах, посылая клич сквозь темные линии подобно тому, как Митрий и Агнесс призывали добровольцев для эксперимента «Стражи Вселенной». А потом и для менее масштабного и неизменно провального проекта – «Стражи Мира», частью которого случайно стал Медоед.

«Больно, малыш? Пойдем со мной! И боли больше не будет! Ни боли, ни смерти! Будет только сила!» – пообещал Раат Шаатир, и Володька услышал. Посулы тьмы пронзили невыносимой сладостью.

И через несколько лет открылся портал в Бенаам, пока нерадивый Страж Вселенной спасал другие миры, пока сражался с Двенадцатым Проклятым. Пятнадцатилетний Володька с готовностью согласился принять силу от Раата.

Еще через три года он, уже бессмертный, сошелся в бою с Медоедом, наемник и его творение. И юный фанатик, теперь звавший себя Волвивом, победил. Он не смог убить Медоеда, но закинул «отца», мучителя, в мир Хрустального Города. А потом устроил резню в деревне, принося в жертву равнодушных людей, не спасших его от боли так, как это сделал Раат.

«Я был на Земле с две тысячи седьмого по две тысячи четырнадцатый. Так почему не предотвратил это зло?» – подумал Сумеречный Эльф, рывком открывая глаза.

Редко он погружался в беспамятство, но теперь не мог вспомнить, как оказался на светлом диване в пентхаусе Джи-Джи.

Обиталище Павшего стало полевым госпиталем для «небожителей»: рядом на пуфике сидела сгорбленная Агнесс. Ее обугленные крылья подрагивали от боли, а раны лечила… Одио. Пальцы Ворона, обычно сжимавшие рукоять меча, теперь осторожно водили по общипанным краям крыльев семаргла и обнаженной спине.

– Ай-ай! – тихо пищала Агнесс.

– Держись, пернатая, вечно ты лезешь в драку первой.

– Какой первой… я защищала подопечную.

– Да-да. Могла бы нас дождаться.

Агнесс, бледная, но уже приходящая в себя, с тревогой посмотрела на Сумеречного Эльфа, который хрипло позвал:

– Агнесс… Эленор… Эленор осталась без защиты…

– Я скоро полечу к ней! – попыталась успокоить Агнесс, морщась от боли. – Она говорит, что ее охраняет Орден Полудня.

– Ни у кого из них нет силы противостоять Волвиву! – Сумеречный Эльф попытался подняться, но тело не слушалось. – Это существо… эта тварь… Его накачал «Амритой» сам Раат Шаатир, сделал почти асуром.

И тут с ним начало твориться то, чего он всегда боялся: исход фазы тьмы, новый приступ. Не ярость, не разрушение, а страшная всепоглощающая расплата за всезнание, доводящая до безумия.

– Я вижу! – возопил Сумеречный Эльф.

– Что? – охнула Агнесс, пытаясь исцелить плетением белых линий. Но он вскочил с дивана, начав метаться по пентхаусу, а потом тихо завыл, как брошенный раненый пес, и привалился к стене.

– Я вижу их… Всех до единого, – зашипел он, и его широко раскрытые глаза смотрели сквозь стены, сквозь миры. – Каждую секунду, каждый вздох проходит через меня… Люди… Миллиарды людей… Войны. Раздробленные тела, стенающие женщины, убитые дети, озверевшие отцы… Надругательства, грабежи, убийства… Я вижу их, все, каждого, прямо сейчас… И в будущем ощущаю их боль… Каждого…

– Но неужели не видишь ты, сколько радости и счастья в этот же миг в иных мирах? – Агнесс подошла и отчаянно встряхнула за плечи. – Вспоминай их!

– Радость, счастье… Что не обман, что не фальшивка, то неизвестность. Каждый мог бы в меру своей силы сделать больше! А зло множится… Я вижу! Я каждого вижу, и все, что я могу… Только разделить их боль… Что сила? То бессилье! Что знанье? То неведенье, в чем замысел и смысл! Я вижу… Люди! Люди!

Его восклицания переросли в беззвучный крик безнадежности. Пальцы впились в кожу лба до крови, и он рухнул на пол, вновь без сознания. Он пережил за миг боль всех, кто был сломлен духом, изранен телом, пребывал на пике агонии. Он увидел целиком весь мир, все миры. И ноша оказалась слишком тяжела.

– Как же я устал… устал… – пробормотал он, очнувшись спустя несколько часов и безразлично уставившись в потолок.

– И чего же ты хочешь? – Агнесс смотрела на него с безграничной жалостью.

– Прожить одну человеческую жизнь.

– Это так хорошо? Ты ведь… состаришься и умрешь.

– Хорошо. – Он повернул к ней голову и слабо улыбнулся. – Устроиться, например, в компанию Джи-Джи. Или стать учителем музыки.

– И что? Каждый день ходить на работу, возвращаться домой? – недоумевала Агнесс.

– Да, – тихо подтвердил Сумеречный Эльф. – И это счастье. Я хочу хотя бы одну жизнь провести без боли, без внутренней тьмы, в гармонии с собой. Я слишком много прошу? Агнесс… ты ведь отбирала кандидатов. Почему выбрала меня?

В тишине пентхауса этот вопрос повис самым страшным и невыносимым обвинением.

– Когда ты почувствовал новое приближение фазы тьмы? – деловито спросил Джи-Джи. Он отрешенно стоял у панорамного окна.

– Когда сражался последний раз с Алистером. Он как будто… как будто намеренно выводит меня!