Академия Грайн. Выпускной курс (СИ) - Кандера Кристина

— Вас задержали в связи с подозрением в убийстве, — улыбаться Ричардс перестал. — Это тяжкое преступление и улики..

— Да какие улики! — все же не выдержал Егор. — Я этому вашему… как его там… Рандовски даже по морде не съездил! И когда уехал из клуба, он был жив и тому есть свидетели и запись камеры видеонаблюдения! Так о каких уликах вы говорите?!! Я вернулся в академию, и знать не знаю, что вообще произошло!

— А вот это неправда, — Ричардс виртуозно пропустил мимо ушей напоминание о правах студентов Грайна и о защитнике — тоже. И это насторожило Егора. Даже, если принять во внимание полное отсутствие у него связей или богатых предков, закон — есть закон. И в случае, если все же дойдет до суда, то факт нарушения его прав будет обнародован, а за это уже стражей по головке не погладят. — Вы, в самом деле, отправились в академию на такси, в компании госпожи Дайнар. Мы с ней побеседовали и она подтвердила этот факт, и сообщила нам, что вы оставили ее у ворот и отправились на том же такси в город. Более того, мы отыскали и опросили господина Ладу, таксиста, который возил вас в тот вечер. И вот, что интересно, господин Гардов, он тоже подтвердил, что вы проводили девушку до ворот, подождали, пока она скроется на территории академии, а затем он отвез вас в город и высадил всего в двух кварталах от «Метелицы». Что вы на это скажете?

Егор сглотнул. Ожидать, что Марлена подтвердит его алиби не стоило, уже хотя бы потому, что они ни о чем подобном не договаривались. Но вот факт, что стража смогла отыскать и расспросить таксиста удручал. Фиговое вырисовывалось положение. Хуже некуда.

— Я… решил прогуляться по городу. Не думал, что это запрещено.

— Не запрещено, — улыбнулся Ричардс, понимающе так улыбнулся. — И как прошла прогулка?

— Какая разница, как она прошла, если в «Метелице» меня не было? У вас же есть записи с камер!

Ричардс опустил глаза.

— В клубе произошел сбой, владелец слишком увлекся энергетическими усовершенствованиями, и поле не выдержало. Ваш отъезд из клуба — это последнее, что запечатлелось.

Егор почувствовал, как его прошиб холодный пот. А вот это уже плохо. Это катастрофа!

— Так что, господин Гардов, давайте-ка признаваться. Где вы были в промежутке между полуночью и тремя часами ночи?

В это время Егор находился на ринге. Правда, подтвердить это не может никто, ибо, во-первых, он сам ни за что не признается, чем зарабатывает на жизнь, а во-вторых, если он хоть слово скажет, то обвинение за убийство Шпона станет самой малой из его проблем.

— Я гулял по городу, — глухо произнес Гардов. — К «Метелице» не приближался.

— И свидетелей вашей… прогулки, как я понимаю, нет?

— Нет.

Ричардс вздохнул, покачал головой.

— Что ж, мне жаль вас разочаровывать, господин Гардов, но положение ваше незавидно. Мы установили, что господин Рандовски, известный так же, как Шпон, — Егор дернулся, когда услышал кличку наркомана, — промышлял распространением наркотиков. И, что интересно, неоднократно снабжал запрещенными препаратами госпожу Дайнар. Она сама призналась в этом и сейчас находится под наблюдением целителей. А еще, госпожа Дайнар поведала нам о том, что некоторое время назад, вы доставали для нее некие препараты…

— Это неправда, — вскинул голову Егор. — Я всегда был против наркотиков. И с Марленой… мы поругались в тот вечер именно из-за того, что она не сдержала обещание.

— Допустим, — кивнул Ричардс. — Это будет ваше слово против ее. И, вполне возможно, что следствие, а также суд, примет вашу сторону, поскольку вы, в отличие, от госпожи Дайнар не употребляете наркотиков. Это подтвердили анализы. Но данный факт интересует нас постольку-поскольку. Куда больше, мне было бы интереснее послушать о вашем знакомстве с господином Рандовски, ой… простите, Шпоном. А еще интереснее было бы узнать о ваших взаимоотношениях с неким господином Костоправовым, на которого работал вышеупомянутый Шпон.

Удержать невозмутимое выражение на лице удалось чудом. Хотя, Егор не обольщался — Ричардс определенно все понял. И да, он точно знал, обо всем еще до того, как пришел сюда. Более того, теперь Егор не сомневался, что убийство Шпона — лишь предлог. Стража копает под Крыса. И копает истово. А это означало одно — его не отпустят. Доказать причастность к смерти Шпона — не докажут. Улик, все же, что ни говори, нет. А вот прижать за бои и связь с Крысом могут. И прижмут. Выхода нет. По крайней мере, на первый взгляд.

Егор глубоко вдохнул, шумно выдохнул и сжав под столом кулаки, твердо произнес, глядя прямо в глаза Ричардсу.

— Я требую, чтобы мне назначили защитника. Все дальнейшие разговоры буду вести только в его присутствии. А также, я требую, чтобы вы сообщили руководству Академии Грайн, что их студент незаконно задержан по липовому обвинению и содержится в изоляторе без оснований.

— Это все, что вы хотите сказать? — мягко, даже можно сказать, ласково, спросил Ричардс.

— Это все! — твердо ответил Егор.

— Что ж, — страж резко захлопнул папку с бумагами, в которую так ни разу и не посмотрел, за время допроса и, тяжело опираясь на руки, поднялся, — воля ваша, господин Гардов, воля ваша. Как бы не пожалеть потом.

Дверь уже почти родной камеры захлопнулась с громким лязгом, звякнул энергетически усовершенствованный замок, послышались удаляющиеся шаги конвоира. Егор стоял в центре, глядя перед собой невидящими глазами. Не двигался. Только кулаки сжимал с такой силой, что пальцы свело судорогой, да дыхание с хрипами вырывалось из чуть приоткрытого рта.

Злость. Она ослепляла. Повисла перед глазами красной пеленой. Кипятила кровь, разгоняя ее по венам огненной лавой.

Ненависть. Эта была еще сильней. Еще необузданней. Она рвалась на волю, стремилась выплеснуться, отравить собой все вокруг. Заставить пожалеть. Отомстить. Броситься на обидчиков, уничтожить их. Рвать ногтями и зубами чужую плоть, пить теплую кровь, заглянуть в стремительно затухающие глаза врага, чтобы удостовериться в своей победе.

Обреченность. От нее было не так просто отделаться. В отличие от двух старших сестер, что открыто и бурно проявляли свой непокорный характер, она заползала в душу медленно, неторопливо. Сворачивалась склизким холодным комком внутри, отравляя внутренности одним лишь своим присутствием.

Егор понимал, что положение его незавидно. Осознавал это, чувствовал всеми фибрами своей души. И так же ясно видел, что ничего-то он не может поделать. Вот совсем ничего.

Мозг лихорадочно просчитывал все варианты, подкидывал лазейки, иной раз и вовсе уж нереальные, сам их и отвергая. А сердце чувствовало беду.

И снова в груди заклокотала злость, приправленная изрядной порцией обиды.

Почему? Почему именно он?

Справедливость? Егор понимал, что ему не стоит на это даже надеяться. Не в его случае. Не с его везением.

Можно было бы, конечно, побарахтаться. Попытаться оправдаться. Только, что в том толку? Не поверят. Даже слушать не станут. Вспомнят об отце…

Последняя мысль больно резанула по сердцу. Пронеслась горячей волной, ослепляя, лишая здравого смысла, отрывая от реальности и с головой окуная в бурлящую волну неповиновения, злости, ярости…

Резкая боль заставила прийти в себя и вынырнуть из всего этого бушующего моря. Егор дернулся всем телом, замахал кистями рук, точно бы пытался стряхнуть с себя то, что причиняло боль, и непонимающе уставился на собственные запястья.

Металлические браслеты-ограничители раскалились, обжигая кожу, потемнели. А по специальному напылению тонкой сеточкой пролегли мелкие трещинки. Это и заставило Гардова прийти в себя. Осознание того, что собственный дар вышел из-под строго контроля и почти прорвался наружу.

Егор отчаянно замотал головой, стремясь успокоить расшатавшиеся нервы, потер лицо ладонями, разгоняя наваждение. Только этого не хватало. Осталось только сообщить следакам об истинном уровне собственного дара. И тогда уж точно — конец.

Очень осторожно, боясь сделать лишнее движение, Егор прошел к узкой койке, сел, положив руки на колени, опустил голову.