Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Хотя в успехе миссии сомнений было все больше. Что если Соло всегда будет отвечать только за сбор товара от мелких поставщиков и морскую перевозку, а на Мачоси так и не отправится? Зачем я тогда за ней таскаюсь, как приклеенная?

И когда я уже начала впадать в уныние и подумывала свернуть миссию, Соло разбудила меня среди ночи – прежде такого не случалась никогда.

– Возникла проблема с эксклюзивными товаром по индивидуальному заказу, – хмуро сообщила она. – И заказчик там такой, что оставлять его недовольным нельзя. Товар уже должен был отправиться на Мачоси, его ждут… Нам надо немедленно ехать и разобраться с этим.

Глава 10

Я веду дискуссию о природе чести

– Что за проблема, что за товар? – спросила я, натягивая джинсы.

– Экзотика, – Соло говорила отрывисто, как всегда, когда злилась. – Полуэльфийка. Аванс за нее уже получен – на эту сумму можно купить небольшую виллу, и не в этой дыре, а где‑нибудь на юге Арагона. Наши лучшие агенты потратили месяцы на выслеживание и обработку. Товар удалось довести сюда, а теперь она наконец поняла, что происходит. Не хочет выходить из фургона и отказывается, чтобы ее везли дальше.

– В смысле – отказывается? – От изумления я чуть не выронила кобуру, которую пристегивала к поясу. – А кто нас, то есть их, вообще спрашивает?

Соло недовольно дернула плечом:

– Угрожает, что если фургон тронется с места, она остановит себе дыхание. Мы даже не знаем точно, способна она на такое или нет. Однако эльфийская кровь… всего можно ожидать.

Я кивнула. Действительно, врожденные способности эльфов по контролю над собственным телом значительно превышали человеческие. Например, мне понадобилась нейромодификация, чтобы прицельно стрелять с двух рук, а любой эльф умеет это сразу, сам по себе. Кроме того, они все наделены магическими способностями. Поэтому работорговцы никогда не связываются со старшим народом. Полукровки же – сами по себе большая редкость, и в какой мере они наследуют родительские таланты, предсказать невозможно.

– Говорить с ней будешь ты, – распорядилась Соло, застегивая маску. – В тебе осталось больше человеческого, чем во мне.

Я не стала спорить. Десять минут спустя мы уже мчались через ночную Лисангу.

Фургон стоял в тупике у заброшенной речной пристани. Место было глухое – никакого жилья, только ржавые контейнеры. У задних дверей топтались трое перевозчиков, один сжимал в руках аптечку – сам, наверное, не знал, зачем.

– Где товар? – спросила Соло, даже не поздоровавшись.

Коренастый мужик кивнул на фургон:

– Мы уже два часа ее уговариваем‑ять. Но она нас послала. Сказала: если кто сунется – остановит себе сердце.

– Успокоить пробовали?

– А как‑ять? – Крепыш развел руками. – Мы ей говорили: нормально все будет, ска, кормить будут каждый день. А она в ответ: лучше‑де смерть, чем бесчестье. Сказала, что мы понятия не имеем, что такое честь. А кстати, что это такое?

Соло не снизошла до ответа, вместо того отвела меня в сторону.

– Ну, как, справишься?

– Сделаю, что смогу. А надолго ли нужно успокоить эту девушку? В смысле, далеко ли до того заказчика?

– Ее повезут в Мачоси, как всех. Система работает так: одни сотрудники занимаются добычей товара, другие – его обработкой на базе, а третьи – доставкой к заказчикам. И три стороны стараются знать о делах других как можно меньше. А до Мачоси отсюда около пяти часов езды.

Я приободрилась: это была первая информация о местоположении базы, которую мне удалось получить. Конечно, очень неконкретная, в радиусе пяти часов езды отсюда могут находиться десятки объектов. Но на безрыбье, как говорится…

– Какой у нее родной язык?

– Авалонский. Но сам товар не с Вечного Острова, доставлен из колонии в Америке.

Я подошла к фургону, сняла маску и постучала по железу – негромко, почти вежливо.

– Можно войти?

Молчание. Потом голос – низкий, с гортанными обертонами:

– Ты кто?

– Меня зовут Гала. Я работаю с этими людьми. Но я не перевозчик и не охранник. Я просто хочу поговорить.

– О чем?

– О тебе. О твоих… перспективах.

Молчание было мне ответом. Я решила проявить настойчивость:

– Понимаю, звучит так себе – но лучше меня к тебе никого не пришлют. И если мы ни до чего не договоримся, фургон просто поедет дальше – и делай что хочешь. Часть товара гибнет при перевозке. Ну, знаешь, усушка‑утруска. Плановые издержки бизнеса.

Снова молчание. Я ждала. Из фургончика донесся не то всхлип, не то вздох.

– Моргот с тобой, входи. Но руки держи так, чтобы я их видела.

Она сидела в углу фургона, обхватив колени, и смотрела на меня так, будто я была не человеком, а чем‑то вроде говорящего таракана. Полуэльфийка, сразу видно. Острые уши торчали из спутанных пепельных волос. Черты лица более тонкие, чем у людей, но не такие вытянутые, как у чистокровных эльфов. Ошейник на шее поблескивал в тусклом свете лампы.

– Я должна знать, что вы собираетесь со мной делать!

Девушка с трудом сдерживала истерические нотки в голосе. Я села на пол напротив нее, постаравшись скопировать ее позу.

– Как тебя зовут?

– Лианне.

Я собралась с мыслями. Об эльфах говорят, что они распознают ложь. По крайней мере мастера Олави мне в свое время ни разу не удалось обвести вокруг пальца. Если я говорила что‑то вроде "задание уже почти выполнено, немного совсем осталось', он сразу чуял подвох.

– Лианне, я, пожалуй, могла бы сейчас тебе чего‑нибудь наврать. Рассказать сладенькую историю про роскошь гаремов или что‑то в таком духе. Но я не буду… оскорблять твой интеллект. Правда в том, Лианне, что я не знаю, что тебя ждет, – я вздохнула. – Видишь ли, мы тут перевозчики товара, а не вершители судеб.

Лианне смотрела прямо на меня в янтарных глазах плескалось что‑то такое, от чего мне самой захотелось забиться в угол и остановить свое дыхание. Но я не за этим здесь.

– Чего тут знать? –процедила девушка. – Рабство. Цепи. Приказы. Чужие руки, которые смогут делать со мной что угодно. И я ничего не смогу этому противопоставить. Потому что сделаюсь вещью.

– Да, – повторила я. – Сделаешься вещью. Если сдашься.

– Что значит – если сдамся? – Она почти перешла на крик. – Кому здесь не наплевать, сдамся я или нет?

– Другим – наплевать, – я пожала плечами. – Тебе будут приказывать. Тебя будут использовать. Твое тело перестанет принадлежать тебе. Но то, что внутри – твой разум, твоя воля, твое представление о себе – это все ты потеряешь, только если откажешься сама.

– Очень воодушевляюще, – зло прошептала Лианне. – Легко говорить той, у кого нет ошейника.

– Он у меня был. – Я коснулась своей шеи. – И, знаешь, не только здесь, в Африке… так или иначе. Бывали ситуации, в которых я не могла сделать ничего, оставалось только ждать милости от тех, кто… не слишком‑то близко к сердцу принимал мою судьбу. – Я вспомнила Лешуконскую свадьбу, и царский суд, и "серую немочь', приковавшую меня к полу гаража в Пинеге. – И вопрос там не в том, что они сделают с тобой. Вопрос в том, что… делаешь ты сама. Даже когда ничего не можешь сделать.

– Объясни.

– У тебя сейчас есть выбор. Ты можешь закончить все здесь, в этом вонючем фургоне. Что это даст? Перевозчики поморщатся, выбросят тело в пустыню, получат по шапке от начальства. Падальщики пообедают. Кто‑то потеряет деньги. Начнут искать новый товар с такими же характеристиками. – Я говорила жестко, безжалостно. – Ты умрешь, и твоя смерть не изменит ровным счетом ничего. Никто не увидит в ней подвига. Никто не вспомнит о твоей чести. Потому что честь – это про не эффектный уход. Честь – это про способность жить, когда тебя пытаются превратить в грязь – и не стать этой грязью.

Лианне побелела, но не отвернулась.

– А какой второй выбор? – спросила она одними губами.

– Ты едешь дальше. Терпишь. Выживаешь. Ищешь возможность сохранить себя. Каждый день говоришь себе, что ты не сломалась… – Я сделала паузу. – И однажды у тебя обязательно появится шанс. Я не знаю, на что. Может, на то, чтоб отстоять свои границы. Может, на побег. Может, на убийство хозяина. Может, хотя бы на смену хозяина на такого, с кем ты сможешь договориться каким‑то образом. Шанс выпадает всегда, жизнь полна горестей, но полна и возможностей. А если ты сломаешься – не сможешь воспользоваться своим шансом. Если убьешь себя сейчас – ты про него даже никогда не узнаешь. Сдашься до того, как началась игра. Сама подумай, много ли в том чести?