Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ) - Базаров Миф

Обернулся. Но она уже стояла у окна и смотрела в него. Поза спокойная, как будто только что ничего не было сказано.

Я вышел.

В коридоре ждал адъютант, он проводил меня до лестницы и, не прощаясь, ушёл к своей госпоже.

Я спускался к выходу и раскладывал разговор по частям.

Софья Михайловна знала о маге разложения, и это было понятно: адъютант задавал точные вопросы ещё в коридоре, до встречи. Она знала о макрах, но я об этом нигде не докладывал, хотя в рапорте указал. И упомянула ключ, не называя его, не описывая, не требуя. Просто дала понять, что знает про мою находку.

«Всё, что вы вчера нашли, держите при себе».

«Пока» — это слово она выделила. Или мне показалось, что выделила.

«Ваши родители умели держать удар».

С виду простая дежурная фраза. Сочувствие начальника.

Именно так это должно звучать, но именно так это не звучало. Потому что она не сказала «сочувствую вашей потере» или «трагедия, которая вас постигла». Она сказала: «…умели». Не «были хорошими людьми», не «я слышала о них». Умели держать удар. Так говорят о людях, которых видели в деле.

Маг жизни, уровень которого никто не знает. Ей восемьдесят с лишним лет. Княжна могла быть знакома с моими родителями.

Я вышел во двор, встал у мотоцикла.

Посмотрел на ворота.

Ведь именно Софья Михайловна послала меня вчера на тот вызов, теперь я это знал точно. Сегодня она отправляет меня из города. Называет Карелию. Говорит о людях, которым я доверяю, о тихих разговорах в тихих местах.

Это была не рекомендация.

Это было задание с чётким намёком на того, с кем я должен встретиться.

Отъехал от Гатчины километров на десять и остановился у телефонной будки на развилке. Старая, деревянная, со стеклянными стенками, таких почти не осталось. Заглушил мотор, вошёл, кинул монету в щель.

Гудки тянулись долго. Три. Пять. Восемь. Я уже начал прикидывать, что делать, если не возьмёт.

— Слушаю, — наконец раздался знакомый хрипловатый голос. И сразу, без паузы: — Игорь?

Он узнал раньше, чем я успел открыть рот. А ведь так было всегда.

— Еду к вам, — сказал я. — Буду к вечеру.

Короткая пауза. Не растерянность, он явно думал.

— Что-то случилось?

— На месте расскажу. Часов через пять-шесть.

— Добро, — ещё пауза. — Самовар поставлю. Ты как обычно, без сахара?

— Как обычно.

— Жду.

Пауза. Потом другим тоном, ровнее:

— Игорь, смотри там аккуратнее после Приозерска. У соседей прорывы участились. По трассе не гони.

Это был не совет ехать медленнее. Это было то, что он всегда говорил вместо «береги себя».

— Понял, — ответил я.

— До вечера.

Я повесил трубку. Постоял секунду в будке и вышел.

Мотоцикл легко набирал скорость, и вскоре Гатчина осталась позади. Я миновал столицу империи, а потом потянулись пригороды с аккуратными домиками и палисадниками, дачные посёлки, а затем сосновые леса.

Ветер свистел в ушах, трепал волосы. Дорога петляла между холмов, то взбираясь наверх, то ныряя вниз. Сосны обступали её с обеих сторон, высокие, стройные, с рыжими стволами. Воздух пах хвоей и смолой.

Часам к пяти я подъехал к Приозерску. Небольшой городок на берегу Вуоксы, весь в зелени и деревянных домах с резными наличниками. Притормозил у бензоколонки: нужно было немного размяться и заправиться, и я имею в виду не только мотоцикл, но и желудок.

Лёгкий перекус с утра — этого мало для организма, который всё ещё продолжал восстанавливаться после вчерашнего приключения. Нужно где-то брать энергию, а получать её только из магии чревато сильным откатом в будущем.

Я заказал у стойки уху и сел у окна.

Уха была карельская, настоящая, это тебе не городская бурда, а густая, янтарная, с крупными кусками судака и форели, с разварившейся картошкой, с укропом и лавровым листом, и от каждой ложки шёл такой плотный пар, что хотелось просто сидеть над миской и дышать.

Потом принесли второе. Картошка с тушёной олениной, томлёная долго, до состояния, когда мясо распадается само, впитав в себя лук и тмин. Я съел всё. Попросил квас: холодный, тёмный, кисловатый.

Организм принимал это с нескрываемой благодарностью. Магия жизни — это хорошо, но тело в конечном счёте берёт своё.

За соседним столиком трое мужиков с видом людей, которым некуда торопиться, тянули пиво. Группу возглавлял егерь — крепкий старик с обветренным лицом и заляпанными смолой сапогами. Рядом с ним расположился рослый лысый мужчина в поношенной куртке, а напротив них сидел совсем молодой парень, лет двадцати пяти, нервно поглядывающий по сторонам.

— Вчера у Сортавалы двух рабочих разодрали, — сказал лысый, прихлёбывая из кружки и глядя в окно. — Прямо на трассе, средь бела дня. Мужики с лесопилки домой ехали.

— Слыхал, — отозвался молодой. — Говорят, крупная тварь была.

— У соседей опять прорывы, что ли? — вставил егерь, не отрываясь от тарелки.

— А то… — лысый поставил кружку и понизил голос, хотя в зале было мало народу. — У финнов с локализацией совсем беда стала. Раньше хоть держали периметр как положено, а теперь — сам понимаешь. Своих людей нет, денег нет, с империей договариваться не хотят.

— Сами выбрали, — буркнул егерь.

— Ну выбрали, — лысый пожал плечами без злобы, скорее с философией уставшего человека, видевшего разное. — Пять лет назад новый Император дал им вольную, они и побежали. Республикой себя провозгласили, флаги подняли. А как от прорывов будут спасаться — не подумали. Только раньше за той территорией наша пограничная стража следила, да охотники на монстров, а теперь у них там что? Три чиновника и одна лошадь.

— Зато независимые, — фыркнул молодой.

— Зато независимые, — согласился лысый без иронии. — Только твари об этом не знают. Им всё равно, чья земля. Им жрать надо.

Егерь наконец поднял голову от тарелки. Тяжёлый взгляд замер на собеседниках.

— Я вот что скажу. При старом порядке такого не было. Ни одного прорыва на трассе за двадцать лет, что я здесь живу. А сейчас второй за месяц, — он потыкал вилкой в картошку. — Император-то молодой, умный, может, и правильно сделал с независимостью. Только, видать, не додумал, что делать с дырами в земле, из которых лезет всякое.

— Тише, — сказал молодой, покосившись на меня. Парень явно чувствовал себя не в своей тарелке от таких речей.

— А чего тише? — егерь не понизил голоса. — Я про тварей говорю, а не про политику. Про тварей говорить можно?

Я доел уху, запил квасом и вышел.

Информация к размышлению: нападения тварей действительно участились. И если они выходят на трассу средь бела дня, значит, Пётр прав — надо смотреть в оба.

Я сел на мотоцикл и поехал дальше.

За Приозерском асфальт кончился, дорога стала хуже. Маги земли, конечно, поработали здесь: покрытие было ровным, добротным, но чувствовалось, что за ним плохо следят. То тут, то там попадались выбоины, трещины, кое-где асфальт словно вспучило — видимо, твари постарались, или просто погода.

Леса стали гуще, сосны сменились елями, потянулись скальные выходы, поросшие мхом. Дорога вилась между ними, то поднимаясь на перевалы, то спускаясь к мостам через бурные речушки. Мосты были старые, деревянные, и каждый раз, проезжая по ним, я слышал, как доски гулко стучат под колёсами, а где-то внутри из сердца конструкции раздавался протяжный скрип.

Время близилось к семи вечера, когда я наконец добрался до Лахденпохьи, небольшого городка у воды. Здесь расположились деревянные дома, огороды. Людей на улице практически не было.

До места назначения оставалось ещё около десяти километров.

Дом Петра Христофоровича стоял на краю леса, у реки. Старый, бревенчатый, с палисадником. Я бывал здесь дважды. Знал, где ворота, где тропинка, где в глубине двора сарай.

Оставалось ещё пару поворотов, когда на дорогу из подлеска выскочил монстр.

Я не успел даже затормозить. Огромное тело, размером с телёнка, сплошь покрытое длинной бурой шерстью, с горящими красными глазами и оскаленной пастью, прыгнуло на меня.