Ведовская. Говорящая с тенями - Лерн Анна

Путь до Петербурга превратился в бесконечное белое марево. Путешествие длилось почти пять дней. Зимник был тяжёлым: экипаж на полозьях подбрасывало на ухабах, а мороз за бортом крепчал. Внутри кареты мы кутались в тяжёлые медвежьи полости. Нифонт постоянно возился с маленькой медной грелкой, наполненной углями, к которой мы по очереди прижимались ногами.

Иногда останавливались на почтовых станциях. Это были серые, слабо освещённые душные места, с застоявшимися запахами кислых щей, конского пота и дешёвого табака. Смотрители, завидев монаха и знатную с виду даму, суетились, подавали самовар, от которого валил густой пар. Я пила обжигающий чай с дегтярным привкусом, смотрела на обледенелые окна и понимала: с каждым верстовым столбом я всё дальше от скита.

К концу пятого дня небо над горизонтом окрасилось в грязный желтоватый цвет. В воздухе запахло дымом и большой водой. Впереди из тумана и снежной пыли начали проступать очертания Исаакиевского собора. Мы въезжали в Петербург, который после чистой белизны Карелии казался грязным, шумным и пугающе тесным.

Мы заселились в небольшую, но очень достойную гостиницу. Хозяин, немец с идеально прямой спиной и смешными усиками, лично проводил меня в номер.

- У вас два часа, Татиана, - тихо сказал Нифонт у двери. - За нами пришлют экипаж.

Когда часы на каминной полке мелодично оповестили обозначенное время, я уже была готова. Накинув суконное пальто, спустилась в холл, где меня уже ждал мой сопровождающий. Мы вышли на улицу и сели в тёмный экипаж, стоящий прямо у входа.

Глава 7

Город за окном проносился серыми пятнами: доходные дома, вывески, спешащие чиновники в шинелях. Копыта лошадей звонко цокали по обледенелой мостовой, а экипаж подпрыгивал так, будто извозчик поставил себе целью вытрясти из меня душу. Нифонт смотрел в окно и за всю дорогу не произнёс ни единого слова. Зато бывший «водитель» этого транспортного средства, чей дух почему-то решил прицепиться именно ко мне, всю дорогу нудел про овёс и про то, что «барин нынче жадный пошёл». Я тут же «выключила» его, чтобы не отвлекаться. Мой взгляд скользнул по белым перчаткам, по тёмно-синей юбке из тонкой хорошей шерсти. Мадам! Не иначе! В прошлой жизни я не особо жаловала юбки и платья. А теперь мне, похоже, придётся смириться с тем, что они будут моим основным гардеробом. Шляпка с вуалеткой вообще выводила меня из себя. Увидев себя в зеркало в гостинице, я раздражённо подумала: «Ё-моё… Мэри Поппинс… ».

Нет, слава Богу, шляпка была верхом лаконичности - аккуратная, без клумбы из шёлковых роз или чучела фазана на тулье. Но для меня, привыкшей к каскам для промышленного альпинизма и тёплым ушанкам, это сооружение на голове ощущалось как акт агрессии со стороны здешней моды. Вуалетка казалась мне отдельным видом извращения. Мир через неё выглядел так, будто у меня резко развилась катаракта. Но если смотреть на неё, как на защиту от мух… то вполне себе полезная штуковина…

Вскоре карета остановилась у массивного здания Синода. Сенатская площадь встретила нас порывистым ветром, который сразу же попытался сорвать с меня шедевр шляпника. Я прижала его рукой и поспешила за отцом Нифонтом к массивным дверям. Как только они за нами захлопнулись, шум улицы отрезало, словно мы попали в склеп.

Пройдя через вестибюль, поднялись по широкой лестнице, миновали анфиладу залов. И за всё время нашего пути не встретили ни одного живого существа. Что казалось весьма странным. Наконец мы подошли к двустворчатым дверям, и отец Нифонт распахнул их передо мной. Да это же храм!

Внутри уже собрались люди. Четыре женщины расположились порознь в разных углах притвора, словно отмечая пространство своим присутствием. Возле алтаря стояли Победоносцев и священник в золотом облачении. Обер-прокурор подошёл ко мне и, поприветствовав, сказал:

- С этого момента, Татьяна Фёдоровна, вы будете носить фамилию Ведовская. Документы, ключи от вашего нового дома я вручу вам завтра. Так как у меня есть к вам весьма серьёзный разговор.

Он кивком указал мне встать напротив церковника, после чего оглядел нас довольным взглядом.

- Вот и пришло, барышни, ваше время начать служение Империи. Вы, избранные, ныне стоите на пороге новой жизни. Вам дан дар видеть то, что сокрыто от обычных глаз. Но помните: великая сила - это и великое бремя. Бремя, которое отныне вы будете нести во имя высшей цели - защиты Державы от её невидимых врагов. Вы станете щитом, отражающим тьму. И помните, барышни, ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

Я оглянулась на своих новоявленных коллег и сразу же столкнулась с ярко-голубым взглядом стройной шатенки с густыми блестящими волосами, красиво уложенными под шляпкой. Глаза у незнакомки были просто огромными.

- Полина Андреевна Туманова, - она надменно прищурилась, рассматривая меня. Я приподняла бровь, не совсем понимая: с чего эта “шароглазая” так смотрит. Но девушка вдруг улыбнулась и поспешно произнесла: - Я раньше видела плохо. Сейчас зрение наладилось, а вот привычка щуриться осталась.

- Татьяна Фёдоровна Ведовская, - я улыбнулась в ответ и тут же услышала чуть насмешливый голос:

- Ну что, поздравляю, барышни. Теперь мы официально государственное имущество. Надеюсь, статус «священного инвентаря» хотя бы подразумевает приличный обед после мероприятия?

К нам подошла стройная, даже худощавая, с выдающимся бюстом брюнетка. Она протянула мне руку:

- Анна Львовна Лиходеева. Вас тоже бесит шляпа?

- Невероятно, - я неожиданно развеселилась. – Антенна для приёма галлюцинаций. В моём случае в виде давно почивших граждан.

- О, медиум? – с уважением уточнила Анна. – Моё почтение.

- Мне показалось или я слышала слово «обед»? – над головами Полины и Анны появилось милое веснушчатое лицо. Правда, взгляд разных по цвету глаз рыжей «баскетболистки» был суровым. - Я не успела позавтракать, поэтому j'ai faim comme une louve*…

«Вот это каланча…», — мелькнула мысль.

Рыжеволосая “Эйфелевая башня” вклинилась между девушками.

- Бесова Ирина Петровна.

- А мне грустно. Так страшно начинать новую жизнь…

Мы дружно повернули головы и увидели очень хорошенькую девушку с каштановыми волосами. Она подняла на нас свои глаза, которые от света свечей казались янтарными.

- Как писал великий Шопенгауэр: «Мир есть воля и представление.». Но, если честно, моё личное представление о реальности до сих пор конфликтует с чужой волей. Разве не иронично, что наша субъектность была нивелирована до уровня государственных активов?

- Как вас величать, жертва германского идеализма? – Лиходеева усмехнулась одними уголками губ.

- Чуева Ксения Дмитриевна. Ну почему же сразу жертва? Напротив, я нахожу в этом положении определённый метафизический уют, ma chère*…

- Приступим к присяге, - раздался голос Победоносцева с нетерпеливыми нотками, и мы вернулись на свои места.

Священник открыл Евангелие в серебряном окладе.

- Подходите по одной. Кладите руку на Писание и повторяйте за мной.

- ...клянусь служить верой и правдой, не щадя живота своего, против сил тьмы и врагов Престола…Над дрожащими огоньками свечей зазвучали слова, растворяясь под сводами храма и вызывая чувство сопричастности к чему-то неведомому:

* * *

Возвращаясь в гостиницу, я откинулась на жёсткую спинку сидения кареты, закрыла глаза и погрузилась в воспоминания о прошедшем вечере.

После присяги нас привезли в один из особняков, принадлежащих ведомству Победоносцева. Роскошное чопорное место с таким же меню.

По большой гостиной сновали официанты с выправкой гвардейцев, поднося деликатесы. Константин Петрович тем временем упражнялся в красноречии. Его тосты были настолько пафосными, что казалось, от избытка «духовных скреп» в воздухе вот-вот замироточат даже салфетки. Он вещал о «столпах Империи» и «священном долге». О том, какую гордость мы обязаны испытывать.