Ведовская. Говорящая с тенями - Лерн Анна

Глава 5

Я смотрела в его холодные умные глаза и чувствовала, как внутри щёлкает невидимый тумблер. Все эмоции нужно упаковать в герметичный контейнер и задвинуть подальше. Оставить только логику.

Победоносцев загнал меня в угол. И сделал это мастерски. Если, конечно, я не витаю в своих больных фантазиях и всё происходящее реально… В чём я ещё продолжала сомневаться. Спорить с этим человеком сейчас - это как пытаться остановить лавину. Бесполезно и смертельно опасно. Значит, нужно сделать рациональный выбор.

Скажу «нет», моя биография в этом времени закончится, не успев начаться. Меня либо убьют, либо, что вероятнее, упекут в жёлтый дом. Победоносцев прав. Я никто. Меня нет. Но он сказал, что меня выдернули ради какой-то там службы. Значит, я - ресурс. А ими, ресурсами не разбрасываются, если они работают исправно.

Я медленно выдохнула, расслабляя сжатые кулаки. Гордость - роскошь, которую я не могла себе позволить. У меня сейчас имелась одна задача - выжить.

- Я принимаю ваши условия. Не потому, что горю желанием спасать Империю, а потому, что у меня нет выбора.

Победоносцев едва заметно кивнул, и его улыбка стала чуть менее хищной.

- Отлично, Татьяна Фёдоровна.

- И что дальше? - спросила я, глядя, как он разглаживает невидимые складки на сюртуке. - Выдадите мне табельное оружие, казённый паёк и отправите ловить призраков по подвалам Петербурга?

- Шутите… Это хорошо… - хмыкнул обер-прокурор. - Вы останетесь здесь. В скиту. Вам нужно пройти науку.

- Какую ещё науку? – я вскинула на него настороженный взгляд.

Победоносцев прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

- Прежде чем выпустить вас в пир и мир, надобно привести в соответствие с эпохой. Вы говорите странно, двигаетесь резко, смотрите дерзко. В приличном обществе вас через пять минут примут за сумасшедшую или беглую каторжанку. Вас нужно учить даже манерам, милая барышня. Как держать спину, как говорить...

Он остановился и посмотрел мне прямо в глаза. На секунду в его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

- Не легко вам придётся… Но самая главная задача - помочь управлять вашим даром. Вы ведь не хотите, чтобы каждый неупокоенный крестьянин использовал вашу голову как исповедальню? Здесь научат вас ставить заслоны.

- А если я не хочу учиться у монахов? - буркнула я, понимая бессмысленность вопроса.

- Это не обсуждается, - отрезал он. - Ну и, разумеется, иноки сами решат, какие ещё дисциплины вам понадобятся для укрепления духа. Труд облагораживает, раба божья Татьяна. А послушание лечит гордыню. Считайте это курсом молодого бойца.

Победоносцев чуть поклонился и вышел, даже не оглянувшись. Дверь за ним захлопнулась с таким звуком, словно забили последний гвоздь в крышку моего гроба. Прошло не больше минуты, прежде чем снова скрипнули петли. На пороге возник отец Зосима.

- Пойдём, кельюшку покажу, милая.

* * *

Меня поселили в крошечный сруб на отшибе. Внутри было пусто и чисто: узкая деревянная лежанка с жёстким тюфяком, грубый стол, колченогий стул и окованный железом сундук. В углу белела печь, пахнущая свежей побелкой. А ещё тишина, прерываемая лишь негромким перезвоном колоколов и шорохом сосен за окном.

Первые дни я жила в каком-то полубреду, ожидая, что вот-вот откроется дверь и войдут санитары. Но никто не приходил. Только молчаливый послушник приносил еду - постную кашу и хлеб. И так же молча уходил, не глядя на меня. Постепенно страх сменился осознанием, что это не декорации. Я действительно в чужой реальности.

За мной пришли на пятый день. Серым промозглым утром. Послушник жестом велел следовать за ним. Мы шли по влажной траве к деревянной церквушке, и туман лип к телу, как мокрая марля.

Внутри пахло ладаном, сквозь узкие оконца едва пробивался свет, выхватывая из полумрака строгие лики святых, смотрящих со старинных икон. Отец Зосима стоял перед аналоем. В полутьме его фигура в черной рясе казалась маленькой и сухой. Он медленно повернулся на звук шагов.

- Ну, здравствуй, милая, - его голос заполнил небольшое пространство церкви, отражаясь от бревенчатых стен. - Вижу, смирилась душа твоя немного. Пришла пора науку принимать. Ибо дар твой - ноша тяжкая, и без узды он тебя в пропасть утянет.

Монах не стал ждать моего ответа. Он развернулся и, шурша рясой, направился к выходу. Я поплелась следом.

Наш путь лежал за пределы пу́стыни. Под ногами, словно огромная губка, чавкал мох, напитанный влагой. Из-под земли выглядывали огромные валуны, поросшие лишайником. Пахло хвоей и грибной сыростью. Туман здесь не стелился. Он висел плотными клочьями, цепляясь за корни стройных корабельных сосен, уходящих верхушками в серое низкое небо. Отец Зосима шёл уверенно, не оглядываясь, его узкая спина то и дело пропадала в молочной дымке. А вскоре я почувствовала знакомый зуд в затылке. Шум в ушах, похожий на помехи радиоэфира, начал нарастать. Я потёрла виски, но это было бесполезно: источник был снаружи. Деревья расступились, и из тумана выплыл невысокий частокол. За ним торчали потемневшие от времени деревянные кресты.

- Это кладбище скита, - монах повернулся ко мне. – Слышишь их?

Я огляделась. Могилы здесь были старые, некоторые кресты покосились, почти легли на землю, укрытые одеялом из папоротника и черничника. Каждое надгробие фонило. Сотни голосов, обрывки мыслей...

- У меня начинает болеть голова, - процедила я сквозь зубы, прижимая ладони к вискам. – Это невыносимо!

Отец Зосима остановился у старого потемневшего креста, заросшего мхом.

- А ты всех не слушай, - спокойно, без тени жалости произнёс он. - Выбери одного, а остальных выгони из своей головы. Попроси вежливо или прикрикни, ежели не поймут.

Я не выдержала и криво усмехнулась.

- Выгнать? Как? Это невозможно.

Монах медленно повернулся ко мне.

- Да как же невозможно? - он по-доброму прищурился. - У меня ведь выходит.

- Вы тоже слышите их? – изумлённо поинтересовалась я. – Голоса?

- Слышу. Давно слышу. Еще когда при государе Николае Павловиче в полку служил, начал различать. Сначала-то тоже думал: ум за разум зашёл, бесы кружат. А потом приноровился. А ежели не хочу слушать, ежели устану от гомона ихнего... глаза закрою, представлю дверь. Крепкую такую дверь, дубовую, с хорошим засовом. Открою ее в мыслях и говорю: «Идите, люди добрые, не время сейчас. По домам идите. Как позову, так и вернётесь.». И засов задвигаю!

- И что, уходят? – недоверчиво спросила я.

- Уходят. Куда им деваться? Ты ими командуй, Татьяна. Ты хозяйка своего разума, а не они. Можешь даже словечко матерное применить. Не любят «гости» их. Ох, как не любят… Корёжит их от ядрёного слова, сразу интерес к твоей персоне теряют. Покойники ведь они как дети малые или как пьяные из кабака: лезут напролом туда, где дверь не заперта, – отец Зосима наставительно поднял сучковатый палец вверх. - Оно конечно, Господь сквернословов не жалует... Сидит там наверху, запись ведёт: кто сколько раз чёрта помянул. Но ты, дочка, делай так: ежели без матерщины никак не выгоняются, ты их приложи как следует, а потом сразу: «Господи помилуй.». Вроде как меру соблюдаешь. Покойникам - в лоб грешным словом, а Творцу - покаяние. Давай-ка, попробуй.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором заплясали пятна. Попробовала представить дверь. Сначала появлялась какая-то пластиковая, хлипкая... Тогда я вызвала в памяти тяжёлую сейфовую дверь из банка с кодовым замком.

«Так! Все вон! Пошли отсюда к чертовой матери!»! – мысленно скомандовала я. А потом приложила таким речевым оборотом, что даже у меня загорелись уши.

Я представила, как эта стальная махина медленно поворачивается на петлях, выталкивая серый туман чужих мыслей наружу, и с лязгом встает в пазы. Бам.

И вдруг наступила тишина.

- Ого, - протянула я, приоткрыв один глаз. - Кажется, сработало.

- То-то же, - старец легонько похлопал меня по плечу. - Видишь, вон там, у края оврага, холмик свежий? Пойдём, поздороваешься…