Ведовская. Говорящая с тенями - Лерн Анна

* * *

Первое, что я почувствовала — это тепло. Странное, обволакивающее и подозрительно мягкое. А вторым пришёл запах. Густой, ядрёный, такой, что закружилась голова.

Я открыла один глаз. Прямо перед моим носом торчала соломинка, застрявшая в чем-то коричневом и влажном. Я пошевелилась, и вокруг меня зачавкало.

- Ну, зато не разбилась, - прохрипела я, пытаясь осознать, почему мне так холодно в районе спины.

Подняв голову, я поняла две вещи. Первое: я лежу в монументальной, поистине королевской куче навоза посреди какого-то старого хлева. Второе: на мне нет ничего. Совсем. Ни термобелья, ни обвязки, ни даже карабинов. Только я и «продукт жизнедеятельности» местных парнокопытных.

- Окстись, дева, не барахтайся так, а то ведь всё добро расплещешь! - раздался сухой ироничный голос откуда-то сверху.

Я вздрогнула и попыталась развернуться, насколько это позволяла моя нынешняя «колыбель». У края кучи стоял невысокий старичок. На вид - чистый монах-отшельник: седая бородка клинышком, какая-то дерюга вместо рясы, а глаза хитрые-хитрые, как у кота, укравшего сметану.

- Добро пожаловать, краса! - дедок приподнял седую бровь. - Ишь, как лепо явилась. Прямо с неба, да в самое золото.

- Где я? – прошипела я. Мне вот вообще было не смешно. - И где моя одежда?!

Он протянул мне край своего посоха, продолжая посмеиваться в бороду.- Да Бог его знает, милая. Заблудиша ризы твои в путие сем, аки овца от стада, - хмыкнул старец. И мне показалось, что он издевается. – А ты не кривись, не кривись! Лошадки у нас справные, овёс едят чистый. Говно, оно, девка, лекарство первейшее! Коли кожа морщами покрылась - разгладит, коли мысли дурные - мигом выветрит. Гляди, как дух-то бодрит! Ты в нём, аки жемчужина в оправе. Ну, вылазь давай, не то затянет - не откопаем.

- Цепляйся, Татьяна. Давай, милая.

Я ухватилась за посох, как за спасательный круг. С противным чмоканьем куча, наконец, отпустила меня, и я выбралась на относительную твердь. Стоять босиком на холодном полу было неприятно, но стоять абсолютно голой перед хихикающим монахом было еще хуже. Я инстинктивно сжалась, пытаясь прикрыться руками.

- Ну, ну… Чего я там не видел… Сейчас всё смоешь, и ладно будет… - он подошёл к стене и снял со ржавого крюка огромный заскорузлый холщовый мешок. - На вот, держи. Вон серп: дыру для головы прорежь да надевай. Мужики у нас здесь народ простой, небалованный. Коли увидят такую голопузую, что будет? Неча им на прелести твои смотреть, грех один.

Я дрожащими руками схватила серп. Острое лезвие легко распороло грубую ткань, и я просунула голову в дыру, чувствуя, как мешковина нещадно царапает кожу.

Боже… от меня несло так, что даже жирные мухи уважительно облетали меня по широкой дуге. В голове билась одна единственная мысль: «Где, чёрт возьми, я нахожусь?».

Может, меня спасли? Упала в расщелину, ударилась головой… Спасатели МЧС, героические ребята, вытащили меня, погрузили на вертолет...

Стоп.

Я оглядела свои босые ноги. И что дальше? Допустим, спасатели меня вытащили… Ага. И по дороге стащили всю одежду, включая нижнее бельё? А потом сбросили меня с вертолета прямиком в кучу конского дерьма? Это что: новый протокол первой помощи?

Я хмыкнула.

Вторая версия была хуже: я в коме. Или умерла.

Пришлось снова прислушаться к своим ощущениям. Мешковина кололась немилосердно, в пятку впился какой-то камешек, а от холода я начала покрываться гусиной кожей. Хрена с два. Живее всех живых.

Дед продолжал наблюдать за мной, не пряча улыбки.

- Дедуль, а где я нахожусь? - осторожно поинтересовалась я. – Что это за деревня?

- Это не деревня, милая, а скит отца Зосимы, - ответил он, кивая на выход из сарая. - Пойдём.

Мы вышли на улицу, и я невольно зажмурилась. После полумрака в сарае солнце ударило по глазам. Но когда я привыкла к свету, изумлённо огляделась. Вокруг расстилалась невыносимая, почти глянцевая красота… Вековые сосны, упирающиеся верхушками в пронзительно синее небо, изумрудная трава… Воздух был такой густой и вкусный, настоянный на хвое и смоле, что его хотелось есть ложкой.

Дедок завернул за угол. Я шагнула за ним, и мои глаза полезли на лоб. Что это? Реально скит? Или декорация к высокобюджетному историческому фильму? Крепкие бревенчатые, потемневшие от времени срубы, резные крылечки и наличники окон, аккуратные дорожки, посыпанные песком. В центре поселения возвышалась небольшая деревянная церквушка с луковками куполов, покрытыми лемехом, который серебрился на солнце, словно чешуя гигантской рыбы. Но когда я увидела обитателей скита, моя челюсть опустилась ещё ниже. Здесь проживали молодые крепкие мужчины. Один, с закатанными рукавами подрясника, рубил дрова, играя литыми мышцами так, что любой фитнес-тренер удавился бы от зависти. Другой, высокий, с благородной окладистой бородой, вылитый викинг, нёс вёдра с водой. Третий здоровяк что-то тесал топором… Ещё несколько монахов работали на грядках.

Твою ж мать... Это что: кастинг в модельное агентство «Святая Русь»?

И тут в голове со щелчком сложился пазл. Ну конечно! Секта!

Типичная закрытая тоталитарная секта в глуши. Набирают молодых, здоровых, красивых, отрезают от мира, заставляют пахать на натуральном хозяйстве и молиться колесу от телеги.

Паника холодным ужом зашевелилась в животе. Я слышала о таких местах. Там обычно есть «Учитель» или «Отец». Какой-нибудь харизматичный гуру, который сидит в главном тереме, пьет квас и владеет гаремом из новообращенных дурочек. Матерь Божья… Сейчас меня отведут к главному, отмоют, нарядят в белый балахон и заставят ублажать Его Святейшество во имя просветления нижних чакр.

- Чего застыла, аки столб соляной? - окликнул меня дед, хитро прищурившись. - Али приглянулся кто? Ты губу-то не раскатывай, тут народ смирный, молитвенный. Божий!

- Слышь, дедуль, - я притормозила. - А кому молитесь-то? Богу Кузе? Или… как там его… Зосима?

Я не успела договорить. Дед, который секунду назад выглядел безобидным божьим одуваном, вдруг побагровел, раздул ноздри, и его посох со свистом рассёк воздух. Удар пришелся точно по тому месту, где заканчивается спина. Меня словно огнём обожгло. Мягкое место загорелось так, что я подпрыгнула.

- Я тебе дам «Кузю» ехидна вавилонская! – старик снова замахнулся. - Ты погляди на неё! Язык, что помело! Тля тлетворная! Срамница бесстыжая! А ну, марш вперёд, пока я тебе ещё ума через седалище не вложил! Отец Зосима - это я!

Я понеслась по тропинке, стараясь держаться от деда на расстоянии. Секта сектой, а синяк будет реальный. И судя по тому, как горела моя многострадальная задница, «просветление» пришло ко мне самым прямым физическим методом.

Монахи явно оценили перфоманс. «Викинг» с вёдрами даже не сдерживался: его плечи тряслись от беззвучного смеха. Дровосек, опершись на топор, провожал меня заинтересованным взглядом и откровенно зубоскалил. Даже какой-то совсем юный послушник, пропалывающий грядку с капустой, поднял голову и прыснул в кулак.

Злость закипала во мне, как вода в чайнике. Ничего… сейчас я приведу себя в порядок, а потом вы меня только и видели!

- Стой! Тпр-р-ру, оглашенная! – окликнул меня дед и ткнул скрюченным пальцем на дверь небольшой избушки. – Прибыли! Вот баня. Иди омойся!

Я резко затормозила перед вросшим по самую землю домишком, из щелей которого чуть тянуло дымком. Толкнула тяжёлую, сколоченную из толстенных досок дверь и буквально ввалилась внутрь. Первым делом нашарила на двери засов и задвинула его.

Внутри было темно и жарко. Единственным источником света служило крохотное оконце под потолком. Воздух здесь был плотный, влажный, пахнущий берёзовым листом, золой и распаренной древесиной. Когда глаза привыкли к полумраку, я огляделась. Всё сурово, по-мужски. В углу громоздилась печь-каменка, рядом стояли деревянные кадки с водой, от одной из которых валил пар. Вдоль стен тянулись широкие лавки, отполированные до блеска чьими-то задами за долгие годы. На полках лежали веники, бруски тёмного мыла, а на гвоздике висела жёсткая мочалка из лыка. Рядом белела чистая рубаха.