Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

– О, желающих каждый год сотни, и отбирают из них десятка четыре. Причем не самых сильных, не самых опытных, не самых умелых. Главный экзамен, на котором отсеивают основную массу претендентов, называется испытание образа. Там не надо ничего особенного делать, по существу на тебя просто посмотрят внимательно. Арене нужны те, кого можно дорого продать публике. Гладиаторы, на которых интересно будет смотреть, понимаешь? Те, кто будут привлекать внимание, зажигать сердца, заставят зрителей бешено орать от восторга… и вбрасывать бешеные же деньги в тотализатор.

– То есть что, надо иметь красивенькую внешность?

– Не красивенькую… яркую. И не внешность, а образ в целом. Авалонская технология glamour позволяет превратить любую уездную доярку в сияющую супермодель. Красотой самой по себе давно уже никого не удивишь, сладкого публика переела. Интересное уродство – и то продается лучше, но тут тоже уже многое устарело. Нужна… изюминка, понимаешь? Индивидуальность, харизма, интрига в образе. И тут нельзя предсказать, в ком приемная комиссия увидит потенциал, а в ком – нет. Тем более что гладиаторов набирают сразу на сезон, то есть они должны еще и друг с другом контрастировать и в то же время сочетаться. Например, в каждом наборе обязательно есть один урук, один кхазад, три разномастных эльфа, киборг, зоотерик… И не больше трети, но и не меньше четверти женщин. Магрибинцев и иностранцев примерно поровну. Ты можешь быть всем хороша, но кто‑то другой будет сочетаться с другими отобранными чуть лучше, чем ты. Тут нет никакой справедливости.

– Ой, да ее нигде и никогда нет, – я отодвинула пустой контейнер из‑под борща и потянулась к гуляшу. – А расскажи, каково это – быть гладиатором? Насколько опасно?

– Бои на Арене одновременно и опасны, и нет. Хотя оружие и способности соперников тщательно балансируются, схватки бывают весьма жестокими. Но смерти или необратимые увечья случаются редко, медбригада Арены – одна из лучших в мире. Есть, правда, еще Ночная Арена, но туда ты точно не попадешь без собственного желания, да при желании – далеко не факт… в общем, не бери пока в голову. Для большинства гладиаторов ее все равно что нет. А дневные бои в среднем не опаснее, чем многие виды спорта. Никто не будет без нужды портить ресурс, который можно дорого продать.

Я подобралась:

– Это в каком еще смысле – продать?

Илюха усмехнулся и разлил по пластиковым стаканам заварившийся чай.

– Отчасти в том же смысле, что и всех артистов. Ты знаешь, что гладиаторам запрещено владеть имуществом и даже прикасаться к деньгам? Уже имеющиеся счета на время действия контракта с Ареной замораживаются, новые открывать нельзя. Ты живешь на всем готовом, больше того, можешь, например, прийти в любой ресторан Касабланки – и тебе немедленно подадут все лучшие блюда. Ты можешь их съесть, можешь выкинуть – но не имеешь права вынести из ресторана даже лепешку. Вообще любые подарки – только через Арену. Она же продает время гладиаторов, не только в боях – для посещения всяких пафосных мероприятий, например. Нет, не напрягайся, никакой проституции, надо только блистать присутствием. Гладиатора нельзя касаться или даже фотографировать без его или ее разрешения, штрафы за это конские.

– Так что, это вроде тюрьмы или рабства? Нельзя проводить время как хочешь, или с кем‑нибудь, ну… встречаться?

– Отчего же? Эти выходы в свет – раз в неделю от силы. Плюс есть бои и обязательные тренировки для поддержания формы, а в остальное время – делай что хочешь. Можно сколько угодно зависать с друзьями или с любовницами… любовниками, в твоем случае. Так сделано специально, чтобы расположения гладиаторов искали все. Это работает на наш… то есть их статус. А по завершению контракта гладиатор получает десятую долю от всего дохода, который он принес Арене: оплата выходов в свет, процент от ставок, подарки поклонников.

– И много выходит?

– У кого как. У звезд – бешеные деньги, целые состояния. А у тех, кто прозябал на дневных боях, хорошо если стоимость вступительного экзамена отобьется. Причем определяется это по итогам обучения, там своя система отборочных испытаний.

Илюха улыбнулся. Я делала вид, будто смотрю в свой контейнер, но на самом деле исподтишка любовалась его лицом. На первый взгляд оно казалось вполне пропорциональным, но в динамике в нем проступала легкая асимметрия, неправильность, которую я все никак не могла уловить. Может, левая бровь чуть выше правой, или при улыбке губы слегка искривляются… При всей видимой простоте и искренности было в этом парне что‑то ускользающее, но хищное – словно у степной птицы или у кочевника.

– Хочешь правду, Гайка? Об этом никто не говорит вслух, но… на Арену приходят ради любви. Я не о женщинах сейчас, хотя когда они смотрят на тебя, затаив дыхание, и мечтают, чтоб ты к ним прикоснулся – это будоражит. Но, кстати, я не знаю никого из гладиаторов, кто завел бы с поклонницей длительную связь, всегда на один‑два раза… Потому что… есть более притягательный магнит. Ты выходишь на песок – и тысячи зрителей без ума от тебя, они смотрят на тебя – и забывают о себе, о своих хлопотах и горестях, обо всем, что составляет их жизни. Они растворяются в тебе, ты становишься… тем, чем они всегда хотели быть, но боялись. Так что это как бы они сражаются, истекают кровью и побеждают, а не ты, понимаешь? Знаю, это невозможно объяснить. Но кто испытал это хоть раз, не стремится уже ни к чему другому.

– Так это… вот поэтому ты хотел стать гладиатором, да? И кстати, почему – Раскольников? Как будто рубить старушек топором – это прям не твое.

– Сценический псевдоним гладиатор не выбирает, его дают на испытании образа. Наверное, это была попытка монетизировать загадочную русскую душу. А мне тогда было без разницы – хоть горшком назови. Я не собирался становиться гладиатором, никогда об этом не мечтал. Видел Арену по телеку пару раз, но особо не интересовался этой сферой. Так, какое‑то экзотическое шоу на другом краю света. А потом… – на лицо Илюхи упала закатная тень, – потом кое‑что произошло, и все, что было важно раньше, сделалось неважно. Меня занесло в Касабланку, и хозяин гостиницы спросил, затем ли я здесь, чтобы поступать во "Врата моря'. Я подумал – почему бы и нет? Как раз за день до того перевел сбережения в дирхамы, и их набралось на оплату экзамена.

Кажется, Илья хотел сказать что‑то еще, но замолчал, поднялся и принялся собирать пустые контейнеры из‑под ужина. За этим явно крылась какая‑то непростая история, но я догадалась, что сейчас он не хочет ее рассказывать.

Я поежилась. Как всегда в пустыне после заката, резко начало холодать.

– Гайка, ты не думай лишнего, – голос Ильи снова стал веселым и ровным, – но спать будет существенно теплее, если мы соединим спальники в один.

– А руки распускать не будешь?

Это я скорее для порядка спросила. Так‑то понятненько, к чему все идет. Ну и славно, мой род занятий сохранения невинности не предполагает, ни в каком плане. Илюха мне чертовски нравится, и сам явно заинтересован, но при этом не давит. Вот только – сто пудов не сейчас. Я измотана, и сегодняшний заезд ясно дал понять, что опричные медики не просто так рекомендовали после лечения травм трое суток покоя…

Илюха отвечать не стал, но состроил испуганную рожицу и притворно отодвинулся от меня, закрывшись ладонями – мол, звезда Арены здесь он, и это ему впору опасаться посягательств на свое великолепное тело… Это было очень потешно, потому ни капельки не обидно. Я рассмеялась, мы залезли в двойной спальник и с минуту повозились, устраиваясь. Я положила голову ему на плечо. Он на мгновение замер – я почувствовала, как напряглась его рука у меня на спине – а потом выдохнул, расслабился и обнял меня.

Я заснула, вдыхая его свежий здоровый пот. И хотя кругом расстилалась пустыня, кишащая скорпионами и боевиками бесчисленных местных армий, впервые после отъезда из дома я спала так крепко и безмятежно.