Шеф с системой. Великий турнир (СИ) - "Afael"

— Какая красавица, — сказал он тихо. — Фунтов на семь. Живая, из реки. Часа три как поймана.

Он запустил руку в воду и провёл пальцами по стерляжьему боку. Рыба дёрнулась, но не ушла.

— Это от Государя, — сказал Оболенский. — Князь хочет, чтобы лучший мастер столицы вышел на арену с лучшим продуктом. Ты представляешь двор Великого Князя, Демьян. Всё должно быть безупречно.

Волконский выпрямился и посмотрел на Оболенского. Лёгкая усмешка тронула его губы.

— Передайте Государю мою благодарность, — сказал он. — Я из неё сделаю такое, что судьи меня проклянут, потому что всю оставшуюся жизнь они будут сравнивать с этим блюдом любую рыбу и страдать.

— Именно этого Князь и ждёт, — Оболенский позволил себе кивнуть.

Волконский уже не слушал. Он снова склонился над бадьёй и разглядывал стерлядь с тем выражением, которое Оболенский видел у мастеров, когда они встречали превосходный материал.

— Я на такое и не рассчитывал, — сказал Волконский, не оборачиваясь. — Собирался сам на рынок пойти, поискать. Скажу Князю спасибо лично.

Он сказал это серьёзно, без тени иронии.

Оболенский молча вышел.

В коридоре он остановился и потёр переносицу. Волконский не знал, что его царский продукт — это половина операции, а вторая половина — пустые прилавки, с которых четырнадцатилетний мальчишка через час будет пытаться наскрести хоть что-то.

Волконский — боярин, мастер, гордец. Человек, для которого поединок — вопрос чести, а не тактики. Если бы он узнал правду, он бы швырнул эту стерлядь Оболенскому в лицо и вышел на арену с тем же, что и соперник, потому что для него победа над безоружным — не победа, а позор.

Именно поэтому он не узнает.

Оболенский оттолкнулся от стены и пошёл к себе — переодеваться перед турниром.

Через три часа на помосте встанут двое. Волконский — с живой стерлядью, уверенный, что играет честно. Макар — с тем, что найдёт на пустом рынке.

Оболенский шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине пустого дома.

Ему было тошно. Но приказ есть приказ.

Глава 5

Макар проснулся затемно.

Он лежал на мягкой кровати и слушал, как сопит Сёмка, а этажом ниже скрипят половицы — Варя уже встала. За окном стояла предрассветная муть, серая и сырая, пахнущая рекой. Привычный запах. Запах дома, который был домом ещё до того, как он переехал к Саше.

Он сел, натянул рубаху и обулся. Повязку повязал первой. Без неё Макар чувствовал себя голым. Дед носил такую же, только бурую, выгоревшую на солнце. Макар после его смерти нашёл её на крюке в кухне «Сытого пескаря», постирал и носил пока она совсем не испортилась.

Дед.

Макар не любил вспоминать, но сегодня воспоминания пришли сами.

Кухня «Сытого пескаря». Закопчённый потолок, жар от печи, запах варёной рыбы и лука. Дед стоит у котла, огромный и кривоногий, с красными от пара руками, и говорит не оборачиваясь: «Макарка, тащи судака. Да не того, слепой — вон того, у которого глаз блестит. Тусклый глаз — мёртвая рыба. Мёртвую рыбу — собакам.»

Макар таскал. Ему было семь, и он едва доставал до края бочки с уловом, но дед не делал скидок на возраст. Рыбу нужно знать. Чувствовать пальцами — упругую брать, мягкую не брать. Нюхать жабры — алые хорошо, серые плохо. Нужно смотреть в глаза — прозрачные берём, мутные выкидываем. Дед учил этому, не объясняя зачем.

Потом дед умер.

Просто не проснулся однажды утром. Макар нашёл его на лавке. Лицо у него было спокойное, а руки сложены на груди, будто сам лёг и решил не вставать. Ему тогда было двенадцать.

Похороны он не помнил. Зато помнил как на следующее утро спустился на кухню, а там сидят двадцать голодных грузчиков и ждут завтрак. Они не знали, что старый повар умер.

Макар тогда встал к плите и начал варить, потому что ничего другого не умел, а людей кормить надо и жить на что-то надо.

С тех пор Макар не плакал, потому что было некогда.

Портовая братва быстро просекла, что за кухней стоит мальчишка. Первым пришёл Фомка-канатчик и сказал, что теперь Макар будет платить ему за «крышу», иначе харчевню спалят. Макар посмотрел на него, взял со стола черпак и сказал, что первый, кто сунется на его кухню, получит этим черпаком в лоб. Фомка засмеялся и дал ему затрещину. Макар встал и отходил Фомку черпаком так, что тот убегал из харчевни, подвывая от ужаса.

На следующий день Макар пошёл к Щуке. Двенадцатилетний пацан вошёл в портовую контору, встал перед хозяином порта и сказал: «Мой дед кормил ваших людей. Я буду кормить дальше. Мне нужна защита, а вам — сытые грузчики. Давайте договариваться.»

Щука посмотрел на мальчишку с черпаком и разбитой губой. Потом кивнул.

С тех пор Макара не трогали. Он кормил порт, Щука его прикрывал. Два года Макар жил один — сам покупал рыбу, готовил, считал деньги. Пока не появился Сашка.

Макар спустился по лестнице и вышел из дома в предрассветную темноту.

Улицы Слободки были пусты. Он шёл быстро, привычной дорогой — мимо кузницы Сидора, мимо колодца и дальше, к мосту, за которым начинались портовые кварталы.

На рыбный рынок он пришёл первым. Так учил дед — кто первый приходит, тот берёт лучшее.

Ворота были открыты. Макар вошёл и остановился, потому что прилавки были пустыми.

Не «почти пустыми» и не «ещё не разложили». Голые мокрые доски, на которых обычно лежали горы рыбы, блестели в свете факелов.

Макар стоял и смотрел. Мозг отказывался принимать то, что видели глаза.

Он пошёл вдоль рядов. Первый прилавок — пусто. Второй — пусто. Третий — старая вяленая мелочь, от которой воняло на три шага. Четвёртый — бочка с пересоленной треской, покрытая ржавым рассолом.

— Где рыба? — спросил он у торговца, который стоял за пустым прилавком и прятал глаза.

— Нету, Макарка, — торговец мял шапку в руках. — С ночи люди пришли при деньгах. Скупили всё прямо на реке. Лодки до причалов даже не дошли. А что обозами привезли с озёр — тоже забрали.

— Кто?

— Не знаю. Купцы какие-то. Говорили — на юг везут.

Макар стоял посреди пустого рынка, а внутри у него поднимался страхКоторый он не чувствовал с тех самых пор, как стоял на кухне «Сытого пескаря» перед двадцатью голодными грузчиками и понимал, что кормить их нечем.

Он побежал к причалам. К Щуке как единственному человеку, который всегда мог достать что угодно. Пробежал мимо складов, мимо бараков, свернул к знакомому причалу.

Щука стоял у пустых лотков. Лицо у него было растерянное. Хозяин порта, который контролировал каждую бочку и каждую лодку, стоял и не понимал, куда делся улов.

— Щука! — Макар подбежал. — Где рыба⁈

Щука посмотрел на него и покачал головой.

— Перехватили, Макарка. На излучине. Все лодки пустые пришли. Рыбаки говорят — заплатили по пять цен, они и отдали. Кто откажется от такого?

— Кто перехватил⁈

— Не знаю. Мои люди выясняют. Но те, кто это сделал, знали, когда лодки возвращаются и где их ждать.

Макар стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Скоро он должен выйти на арену против столичного мастера, у которого будет самая лучшая рыба. А у него — ничего.

Ничего.

Липкий детский страх поднялся из живота и сжал горло. Пустая кухня, голодные глаза, не из чего готовить, некуда бежать.

Макар развернулся и побежал обратно в Слободку.

Он влетел в дверь так, что она ударилась о стену.

Сашка стоял у плиты и жарил яичницу. Спокойный, невозмутимый, с чашкой взвара в руке. Рядом Матвей нарезал хлеб ровными ломтями. Гришка сидел за столом и ковырял кашу ложкой.

Все трое повернулись к нему.

— Рыбы нет, — выдохнул Макар, слова вышли хриплыми, рваными. — Нигде. Рынок пустой. На реке перехватили, на излучине. Скупили всё. Щука говорит — платили щедро, рыбаки всё отдали. Обозы тоже выгребли. Осталось старьё и соленая.

Макар смотрел на Сашку и ждал крика или злости, а может разочарования. Ждал, что рыжий повар стиснет зубы и скажет что-нибудь тяжёлое, от чего внутри станет ещё хуже.