Дом на Перепутье (СИ) - Михаль Татьяна

Батискаф сидел напротив и с чувством, с толком, с расстановкой доедал ватрушку.

Не просто ватрушку. Мартину ватрушку. С творогом, изюмом и какой-то особенной цедрой, от которой вкус становился таким, что хотелось немедленно написать оду и посвятить её выпечке.

— Вкусно? — спросила я.

— М-м-м, — промычал кот с набитым ртом. — Я сейчас умру от счастья. Но перед смертью доем. Порядок действий важнее всего.

— Ешь давай. А то подавишься.

— Я подавиться не могу. У меня врождённый иммунитет к фатальным исходам от еды. Это профессиональное.

Марта, помешивая суп, довольно улыбалась.

— К обеду будет готов, — сказала она. — До обеда потомится, и можно будет пробовать и есть. Я туда такое добавила… Но не скажу какое. Секрет.

— Марта, ты издеваешься? — простонал Батискаф. — Я же умру от любопытства быстрее, чем от несварения!

— Потерпишь. Хорошее надо уметь ждать.

— Я не умею ждать. Я кот. Мы требуем всё и сразу.

— Потерпишь, — повторила Марта и подмигнула мне.

Я допивала кофе, когда воздух на кухне вдруг изменился.

Стало жарко.

Прямо физически жарко, как будто кто-то открыл дверцу печи, в которой горит не просто огонь, а что-то посерьёзнее.

Батискаф замер с ватрушкой в лапе.

— О, нет, — прошептал он. — Я ещё не доел.

В центре кухни вспыхнул огненный портал.

Пламя взметнулось до потолка, опалило пару полок с баночками специй (Марта взвизгнула, но баночки, к счастью, уцелели) и с тихим шипением сложилось в арку.

Из арки вышла огненная кошка, похожая на кошку-крокодила собственной персоной.

Она была всё такой же: размером с небольшого пони, чешуя переливалась алым и золотым, пасть полна острых зубов, а глаза смотрели с таким самодовольством, будто это она, а не феникс, правит вселенной.

— О-о-о, — протянул Батискаф. — Мантикора. Злобная тварь.

Кошка посмотрела на него с выражением «ты мелкий, но думаю, что вкусный, жаль, я при исполнении».

Она подошла к столу не спеша, церемонно, как королева на приёме и разжала челюсти.

На скатерть упал свиток.

Тяжёлый, золотистый, перевязанный алой лентой. Скатерть под ним мгновенно задымилась.

— Огонь! — заорала Марта и плеснула на свиток водой из ковшика.

Свиток даже не зашипел. Вода испарилась, не долетев до него.

Мантикора самодовольно щурилась.

— Батискаф, проверь! — скомандовала я.

Кот подскочил к свитку, понюхал, потрогал лапой, даже лизнул (зачем, не знаю).

— Безопасно, — объявил он. — Горячо, но безопасно. Можно брать и читать.

Я осторожно взяла свиток. Он был тёплым, но не обжигал. Лента развязалась сама, стоило мне чуть потянуть.

Я развернула послание.

Почерк был красивым, витиеватым, с завитушками, которые, кажется, сами по себе горели золотом.

'Ведьма. Жду тебя сегодня к обеду.

Проведём твою инициацию.

Затем, через три дня пойдёшь со мной на бал.

Ты должна быть при мне и должна уметь хотя бы искрить, чтобы не опозориться перед сбродом, который будет там толпиться.

Твой кот может присутствовать.

За тобой придут мои помощники. Э. В.'

Я перечитала. Потом ещё раз.

— К обеду? — переспросила я вслух.

— А ты думала, он будет ждать, пока ты созреешь? — хмыкнул Батискаф. — Фениксы не ждут, они требуют, как видишь.

Я посмотрела на постскриптум, написанный чуть ниже, более мелким почерком, но с теми же завитушками:

«P. S. Захватите пирожки от Марты. С разной начинкой. Много».

— Марта, — сказала я. — Тебе от феникса личный привет.

Марта всё это время доводила свой суп до готовности.

Я протянула ей свиток, она прочитала.

И упала на столе навзничь.

— МАРТА! — мы с Батискафом перепугались за домовую.

Она лежала на спине, глядя в потолок невидящими глазами.

— Он… — прошептала она. — Он помнит мои пирожки… Он их… просит…

— Марта, вставай!

— Не могу. Я в обмороке. Это мой первый обморок от счастья. Дайте мне полежать.

— Она в обмороке, но разговаривает, — заметил Батискаф.

— Он их помнит! — повторила Марта. — И просит! С разной начинкой! Да ещё много!

— Марта, вставай, надо пирожки собирать!

— Поздно, — трагически сказала она. — Я уже умерла. От гордости за себя.

— Ты не можешь умереть от гордости! — прошипел Батискаф.

— Могу.

Батискаф наклонился к ней и фыркнул на неё, ткнул её мокрым носом, а потом вообще лизнул.

— Фу! — Марта подскочила, как ужаленная. — Ты чего⁈

— Реанимация, — объяснил кот. — Кошачья слюнотерапия. Очень эффективно. Видишь?

— Гадость какая!

— Но ты же встала.

Марта села, отряхнула фартук и уставилась на свиток, который всё ещё лежал на столе и тихо дымился.

— Он просит пирожки, — повторила она уже другим, деловым тоном. — Значит, достаю свои запасы. Я как раз напекла много. С разными начинками. Чтоб этот пернатый гурман облизывался и вспоминал нас с теплом.

— С теплом он и так умеет, — буркнул Батискаф. — Он вообще огненный.

Кошка, наблюдавшая за этой сценой с выражением глубокого кошачьего презрения, вдруг чихнула.

Из её ноздрей вылетели две маленькие искры, которые бесследно растворились в воздухе.

— Тебе пора? — догадалась я. — Спасибо за доставку. Передай… ну, ты поняла кому, что мы будем ждать помощников. И что уже готовы.

Она фыркнула, развернулась и шагнула обратно в огненный портал.

Пламя сомкнулось за ней.

— Инициация, — сказала я, глядя на пустое место. — Ещё бал. Звучит жутко.

— Потому что с фениксами всегда жутко, — философски заметил Батискаф, возвращаясь к своей недоеденной ватрушке. — Но вкус у него хороший. В смысле, он в еде разбирается, в дизайне одежды и интерьеров. Ещё и пирожки просит. Это плюс.

Кот задумался.

— Ещё Искра классная, хоть и ворчит.

— Ты его защищаешь?

— Я объективно оцениваю. Это разные вещи.

Марта уже гремела посудой.

— Сколько надо? — спросила она деловито. — Десять? Двадцать? Сто?

— Марта, мы не на ярмарку едем.

— Для феникса и ста не жалко! — она уже открыла свой пространственный карман-кладовку, где блюда не портятся. — Пусть знает, что на Перепутье пекут и варят лучше, чем в любом его огненном измерении!

Я посмотрела на часы.

— Он ждёт нас к обеду, эх… — вздохнула я. — Суп Марты отменяется.

— Не волнуйтесь, — Марта улыбнулась. — Я вам супчика с собой дам. В термосе. И феникса угостите. Пусть тоже попробует.

— Думаешь, ему понравится?

— Ему нравятся мои пирожки. А суп… суп уверена тоже оценит.

— Не мог он к ужину позвать? — проворчал Батискаф. — Хорошо, что у нас уже чемоданы собраны.

— Собраны, — кивнула я. — Но почему-то твоих чемоданов больше, чем моих, будто ты переезжать собрался. У меня всего один, а твоих аж пять.

— Не гунди, — фыркнул он. — Камень у тебя с собой?

— С собой. В кармане.

— Тогда мы готовы, — подвёл итог кот. — Можно хоть сейчас выдвигаться. Но я бы съел ещё пару ватрушек.

— Ешь. Марта пока пирожки соберёт и суп доварит.

Батискаф вернулся к ватрушкам, но жевал уже без прежнего удовольствия, мысли были заняты предстоящим визитом.

— Слушай, — сказал он с набитым ртом. — А что, если на инициации я буду лишним? Вдруг он меня не допустит?

— Феникс сказал, ты можешь присутствовать. Значит, не лишний.

Через некоторое время кухня напоминала пирожковый цех.

На всех столах, подоконниках и даже на холодильнике стопками на подносах возвышались пирожки.

С капустой, мясом, картошкой, грибами, повидлом, творогом, вишней, яблоками, с чем-то, что пахло корицей и казалось невероятно вкусным, и даже с какой-то экзотической начинкой, про которую Марта сказала только: «Это сюрприз, пусть феникс угадает».

— Мы не довезём столько, — попыталась возразить я.

— Довезёте, — отрезала Марта. — У меня есть корзинка. Пространственная. Туда влезает вообще всё.