Проклятый Магазин: Выжить и Заработать (СИ) - "Архимаг"

— О-о-о, сервис! — Рейвер аж прищелкнул четырьмя пальцами. — Помнишь меня, чел! Уважаю. А то зайдешь в «Пятерочку», так там на тебя смотрят, будто ты им денег должен. А ты им, между прочим, деньги несешь!

— Философия ритейла, — согласился я. — Клиент приходит с деньгами, а уходит с обидой. Мы работаем иначе.

— Вот! — он ткнул пальцем в стекло. — Вот за это я вашу точку и люблю. Атмосфера! Я тут недавно на одном оттяге был, в «Бетонном саду», знаешь такой клуб? Под старой ТЭЦ. Так вот там бармен мне в коктейль чуть не намешал… а, неважно. Короче, нигде нет такого сервиса, как у тебя, чел. Ты прям на своем месте.

Разговорчивый попался. В первую смену он молча взял квас и растворился в тумане, а сегодня его прорвало, как трубу в феврале.

Мы перекидывались фразами ни о чем. Он травил байки про какие-то клубные тусовки, сыпал своим «йоу» и «оттягом», жаловался, что диджеи нынче не те и «бас уже не проникает в костный мозг, как раньше».

А я стоял, кивал, поддакивал и потел.

Потому что под прилавком, в нижнем ящике, лежали две бутылки кваса. Одна обычная, из спецассортимента. Вторая от Многозубой. Та, которую она днем оставила вместе с четырьмя сотнями тысяч и теплым обещанием выгрызть мне позвоночник в случае отказа.

Продать отраву, как велела зубастая аристократка? Или сказать правду и проверить на себе, как быстро вампирша старой крови добирается от Садового кольца до Веретейского тупика?

Тварь я дрожащая или право имею? Достоевский, между прочим, за такие вопросы своему герою целую каторгу выписал. А у меня даже адвоката нет. У меня есть кот, банка с головой и собака на аутсорсе.

— Слышь, чел, а сам-то как? — Рейвер наклонился ближе. — Выглядишь, будто неделю не спал.

— Работа ночная, — я пожал плечами. — Сплю по графику: пятнадцать минут в четные часы, угрызения совести в нечетные.

Он заржал. Сдвоенный смех звучал так, будто хохочет маленький ансамбль.

— Красава! Ладно, заболтал я тебя. Давай по делу. — Он постучал четырехпалой рукой по лотку. — Квасок мой. Из нижнего ящика, как обычно.

Внутри у меня все обвалилось, как курс рубля в плохой год.

До последнего теплилась надежда, что он передумает. Возьмет сигарет, жвачку, да хоть лапшу «Доширак», и тогда у меня будет железная отмазка перед Многозубой: клиент сам не захотел, я тут ни при чем, все претензии к отделу маркетинга.

Но нет. Квас. Из нижнего ящика. Как обычно.

На негнущихся ногах я присел за прилавок. Кодовый замок поддался с третьей попытки, пальцы не слушались. В синеватой подсветке ящика стояли обе бутылки. Одинаковые, темные, без этикеток. Только на одной, если присмотреться, стекло у горлышка чуть переливалось маслянистой пленкой.

Рука зависла между ними.

И тут проснулся мой внутренний бухгалтер. Жирный, наглый, в нарукавниках, с калькулятором вместо совести.

«Слушай, Денис, — зашелестел он, — а с чего ты вообще взял, что это яд? Может, дамочка просто разыгрывает кореша? У них тут, на Изнанке, такие приколы в порядке вещей. Ты же сам видел, как она эту дрянь из горла хлестала, и хоть бы прыщик вскочил. Серомордый наверняка из той же породы. Вылакает и попросит добавки. Зато Многозубая от нас отстанет. А четыреста тысяч уже в кассе, между прочим. Это, на минуточку, залог за нормальную квартиру плюс три месяца аренды. С горячей водой, Денис. С горячей. Водой».

Аргумент про горячую воду добил меня окончательно.

Я взял «неправильную» бутылку и понес ее к лотку, как сапер несет мину, в которой не уверен.

Рейвер тем временем уже шуршал купюрами. В лоток легли несколько пятитысячных, новеньких, хрустящих.

— Сдачи не надо, чел. За сервис.

— Спасибо за… э-э… лояльность, — промямлил я, втянул лоток, забрал деньги и выставил бутылку.

Он взял ее и принялся разглядывать на просвет, поворачивая в четырехпалой руке. Открутил крышку. Принюхался. Серое лицо расплылось в довольной гримасе.

— М-м, свежачок. Уважаю. — Он поднял бутылку, как бокал на свадьбе: — Твое здоровье, кассир!

И поднес горлышко к губам.

Я смотрел на это. Смотрел, смотрел, чувствовал, как внутренний бухгалтер уже раскладывает четыреста тысяч по конвертикам, и вдруг мой рот открылся сам, без согласования с головным офисом:

— Стойте!

Рейвер замер с бутылкой у губ. Медленно опустил ее. Глаз за темными очками видно не было, но взгляд я ощутил физически, как будто мне на плечи положили два мешка цемента.

— Не пейте, — выдохнул я. — Там яд.

Тишина. Даже холодильники, кажется, загудели тише. Снежок в зале приподнял голову.

А дальше у моего внутреннего бухгалтера отвалилось дно. Меня понесло. Я вывалил всё подчистую, на одном дыхании, не ставя запятых. Сдал всю контору, Многозубую, себя, четыреста тысяч и свои шансы дожить до пенсии.

Рассказал даже про то, как она держала меня за жилетку над прилавком и дышала склепом в лицо. Про подмену бутылки, про четыреста тысяч, про обещание насчет моего позвоночника.

Рейвер слушал молча. Не перебивал, не кивал, просто стоял со своей бутылкой, и зеленый плащ токсично светился в темноте.

Когда я замолчал, тяжело дыша, он неторопливо сунул левую руку в карман. Краем глаза я отметил: на левой у него все пять пальцев. Обычная человеческая рука в такой же кружевной перчатке.

Из кармана он извлек монетку. Маленькую, потемневшую, советскую. Кажется, пятнадцать копеек.

И бросил ее прямо в бутылку.

Монета ушла в жидкость, и квас взорвался шипением. Пузыри рванули к горлышку, из бутылки потянулся сизый дымок. Через пару секунд шипение стихло.

Монетки больше не было. Растворилась. Целиком. Пятнадцать копеек советского металла, которые, между прочим, на Изнанке ценятся дороже золота, просто перестали существовать.

— Прикол, — хихикнул Рейвер своим сдвоенным голосом.

А потом поднес бутылку ко рту и осушил ее залпом.

Всю. До капли. Кадык на серой шее ходил ровно, как поршень. Точно так же днем пила Многозубая, и я тогда решил, что это у нее личный талант.

Я стоял за бронестеклом и хлопал глазами, как сломанный светофор.

Но где-то в глубине, под слоем шока, начала расползаться теплая радость. Значит, розыгрыш! Значит, эти жуткие твари реально так прикалываются друг над другом! Наливают корешу кислоту вместо пива, ржут, снимают на телефон, если у них есть телефоны. Выпил же! Живой стоит! Не суицидник же он, в самом деле.

Оставалась одна проблема: я только что спалил Многозубой всю операцию. За такое зубастая дамочка по головке не погладит. Точнее, погладит, но голова после этого останется у нее.

Может, договориться с Рейвером? Подарить блок сигарет, чтобы передал даме: шутка удалась, кассир оценил, все смеялись?

Гость тем временем допил, крякнул с чувством и небрежно отшвырнул пустую бутылку в сторону. Она звякнула где-то у мусорки.

— Хорошо пошла, — сообщил он с видом человека, продегустировавшего коллекционное вино.

Я вцепился в возможность и начал издалека, аккуратно, как учат на тренингах по продажам:

— А вы… случайно не знаете эту… даму? Ну, многозубую такую. В алом плаще. Эффектная женщина, зубов много.

— Отлично знаю эту чику, — спокойно ответил Рейвер. — Как и её повадки. Через час, когда «квас» доберется до моих внутренних органов и я умру мучительной смертью, она явится сюда забрать мое тело.

Пауза.

Где-то в зале Котя перевернулся на другой бок. Толик в своей банке за моей спиной перестал булькать. Даже вывеска, кажется, мигнула буквой «О» как-то растерянно.

— В смысле… умрете? — я честно попытался засмеяться. — Мучительной смертью? Это же… шутка, да? У вас тут так шутят? Черный юмор Изнанки, все дела?

Рейвер молча смотрел на меня сквозь темные стёкла. Широкая джокерская улыбка медленно сползала с серого лица, как стекает краска со стены. Без нее лицо стало другим. Старше. И как будто бы… не знаю, тяжелее?

— Открывай дверь, сменщик, — произнес он сухо и ровно. Сдвоенный голос слился в один, низкий, и от него завибрировало стекло. Весь сленг, все «йоу» и «оттяги» испарились из его речи, будто их и не было. — Я хочу воспользоваться услугой «Ночной приют».