Сестра моя (СИ) - Тару Иви

‒ А кто ж поедет?

Переслава перечислила имена. Мужики кивали, вспоминали кто из названных чем знаменит. Пересказав все новости, Переслава ушла в женский угол. Нивянка тоже отправилась к себе, ребеночек в ее чреве уже вовсю толкался, и долго сидеть на жесткой лавке ей было тяжко. К Переславе тут же подсела ее старшая сестра Виташа. У той уже было четверо детей, а муж, старший рыбацкой ватаги, имел три струга, на которых ходил в Илмер на ловитву и вниз по Волше до озера Неро.

Сестрам, золовке, теткам ‒ всем Переслава привезла подарки, кому отрез на рубаху, кому снизку бус, кому ленту шелковую. Сама к повечернице покрыла голову платом с вышитыми цветным бисером птицами и цветами. Женщины ахали, осторожно трогали ткань, качали головами. Потом одна затянула песню, протяжную и печальную. Переслава переглянулась с Виташей.

‒ Ну, как ты, сестричка? ‒ Виташа любила младшую сестру, почти как дочь. Ведь с самого рождения присматривала за ней. ‒ Вижу, что муж тебя любит, но что-то глаза у тебя не радостны.

‒ Устала.

Переслава пыталась избежать трудного разговора, но Виташа знала сестру слишком хорошо. Погладила ее по плечу, тронула снизки в пять рядов на груди. Сине-зеленые стеклянные бусины с глазками из Хорасана, расписные глиняные с глазурью из Чидилова, красные из редкого королька*****, по слухам добываемого со дна моря.

‒ Пойдем отсюда в избу, пошепчемся, ‒ предложила Виташа, ‒ а то тут и не поговоришь толком.

Мужики все разговаривали, строили предположения, что и как теперь в Гнездилове будет и как это все на торговле отразиться может. Бабы пели уже которую по счету песню, руки их независимо ни от чего делали свое дело: плели, вели узор по канве, вязали узлы. В их пении рождался и вставал мир, шли в бой герои, грохотал молнией Перун, мчал на колеснице огневолосый Хорс. Свет лучин бросал отблески на лица, тени плясали на стене и словно стиралась грань между Явью и Правью, люди видели богов, а боги людей, видели и качали головами, дивясь на свои творения.

Виташа отвела Переславу в избу. Здесь почти ничего не изменилось, так же стояли печь с горшками, лавки, крытые домоткаными коврами, дубовый стол, который смастерил еще дед, отец Дубояра. Узкие оконца теперь закрывали не бычьи пузыри, а полупрозрачная слюда, сквозь которую просачивался свет заходящего солнца.

‒ А где Миловзора? ‒ спохватилась Переслава, видя пустую избу. За несколько часов она почти забыла про дочь, и это было необычно. Вечная тревога, не отпускавшая ее в доме, тут отошла, отпустила, но сейчас вернулась.

‒ Да где ж ей быть? Вон они на дворе шумят. С братичами и сестричами играет. Со двора никуда не денутся, не беспокойся. Ворота затворили уже. Сейчас, слава чурам, спокойно у нас. Или ты чего иного боишься?

‒ Ах, ‒ Переслава опустилась на лавку, ‒ сердце ноет, ‒ она приложила руку к груди. Тоска грызет. Знала бы ты, сестрица.

‒ Когда одно дитя, так будешь тревожиться, ‒ с пониманием улыбнулась Виташа. ‒Что ж, не дает Макошь вам деток-то? Уж почитай десять лет прошло.

В ее голосе не было упрека, но Переславу резануло сочувствие. Не виновата она, что не затяжелела ни разу от Боягорда. Ведь не бесплодна, раз дочь есть. И у Боягрода дитя родилось. Значит, и он к чадородию сподобен. Уж она и к волхвам обращалась, травки пила, заговоры творила, а все пустует.

‒ А ведь Боягорду сына небось хочется, ‒ Виташа озвучила ее собственные мысли. ‒ Не боишься, что захочет еще одну жену взять? Или родит от холопки какой, да признает.

Виташа увидела, как от этих слов сестру передернуло, и вдруг понятливо всплеснула руками.

‒ Так что ж, эта девочка, Рада ‒ это?..

‒ Что ты! ‒ Переслава даже встала от возмущения. ‒ Не привезла бы я дитя холопки сюда!

Виташа слушала рассказ Переславы о появлении в доме побратима с дочерью и лишь ахала. Надо же какие чудеса случаются.

‒ А девка порченная, ‒ жаловалась Переслава. ‒ Ты в глаза-то ей погляди ‒ чистый подменыш. У кого такие глаза бывают? Зеленые, как у нечисти лесной. Она и с духами разговаривает, как вот мы с тобой. И воет. Аж мурашки по коже. Говорила я Боягорду, а он, как зачарованный, в рот братцу глядит, а девочку чуть не на руках носит.

Много чего рассказывала Переслава, Виташа слушала не перебивая. Потом взяла сестру за руку, заглянула в глаза.

‒ Ты это только мне говоришь или там у себя тоже речи такие ведешь? Боишься, что муж тебя и Зорьку наследством обделит?

Переслава отшатнулась. Вот как сестрица ее слова приняла?

‒ Да ты не шугайся, ‒ Виташа стиснула ее руку. ‒ Cама подумай, если такие слухи про нее пойдут, так и замуж никто не возьмет, и останется она в вашем доме доживать. Зоря-то в дом мужа уйдет, а ты с этой и останешься. Так ли хочешь?

‒ Упаси чуры, ‒ помотала Переслава головой. Права сестрица, она и сама об этом думала, но ничего не могла поделать. Как видела Раду, так и вскипало в ней что-то такое темное, опасное, чему она и сама не была хозяйка. ‒ Что же мне делать? Что, сестрица? Научи. Ты ж всегда самая умная из нас была.

‒ Ничего, вот я на нее завтра погляжу, ‒ пообещала Виташа. ‒ Завтра на заре за грибами пойдем. Перун нам дождичек грибной послал. У нас девки прям у кромки леса уж находили. А не будет грибов, так земляники наберем. Ты же помнишь, какая она у нас духмяная? ‒ Виташа глянула в окно и встала. ‒ Пойду детей в дом загоню, совсем стемнело. Как твоя Зоря, на полати уляжется? Не будет губу воротить? Ничего, скоро Добряту с Нивянкой в новый дом отселят, тут просторнее станет.

Устроив детей, взрослые тоже принялись укладываться. Переславе постелили на большой скрытке в бабьем углу за загородкой. Родители спали в отдельном чуланчике, у Нивянки с мужем была отдельная клеть на летнее время. Дети, уложенные на полати, уже спали, слышалось только посапывание, никто не мешал сестрам шептаться.

‒ Может, тебе на Бронь-гору сходить, чуров попросить о ребеночке?

‒ Да ты что! Я такого страху в прошлый раз натерпелась, что до сих пор дрожу, как вспомню. А кто там сейчас?

‒ Там Леденица. Помнишь ее? Из Забродичей.

Переслава наморщилась, вспоминая. Была в Забродах вдовица, вроде как у нее вся семья сгинула при набеге лихих людей, она сама чудом спаслась, убежав в болото, откуда лишь через сутки смогла выбраться. Как она там не утопла, она и сама не знала. Хоть и было ей тогда лет двадцать или чуть более, замуж второй раз она не пошла, неволить же ее никто не мог, раз старших над ней не стало. Тогда ее приставили к волхве Беряше на Бронь-горе. Когда же волхва ушла к дедам, никто даже не сомневался, что ее место займет Леденица, которой Беряша передала все знания.

Переславу даже сейчас пробирала дрожь, когда она вспоминала о ночи проведенной в землянке у подножия Бронь-горы. Беряша велела ей варить кашу и прибрать в доме, сама же ушла. Хорошо хоть Переслава, которой было тогда двенадцать, догадалась закрыть засов. Всю ночь в дверь ломились и на разные голоса упрашивали впустить. Мать, отец, сестра, младший братик будто бы все сбежались в лес и молили кто о помощи, а кто обещал одарить сокровищем небывалым, один дух голосом отца грозил наказанием. Переслава удивлялась, как она не поседела, что та Беряша. А ведь еще и задания волхвы надо было выполнить, а не то поневы не видать, это ж стыд такой!

Слава чурам, свою дочь она от такой участи избавит. В Кологриве волхва придет к тебе прямо домой, посмотрит на пряжу, на пояски, поест каши, блинов отведает, да и скажет: «Ай, выросла девка всем родам на зависть, богам на радость, родителям на утешение». После чего предложит вскочить в поневу. Девочка, пока еще не девушка, покочевряжется для начала, мол, хочу-не хочу, не поняла еще, а потом, конечно, впрыгнет. И никаких ужасов с избушками и навьими духами. Вот отец Манфред рассказывал, как у них там в девушки посвящают. Приходит девица в красивом платье, над ней молитву прочтут и дадут вина испробовать. Потом дома праздник устроят.

Переслава закрыла глаза и накрылась покрывалом с головой. Не хотела вспоминать, не хотела, а вспомнилось. Не только поневу ей Беряша дала, но и кое-что про судьбу ее сказала. Тогда радость от выдержанного испытания затмила важность пророчества, но с годами все чаще и чаще вспоминались слова волхвы, тогда бессмысленные, сейчас же приобретающие смысл зловещий: «Из леса горе твое придет…»