Лекарь из другого мира (СИ) - Абрамова Маргарита

А сама не решилась задавать ему вопросы. Они крутились на языке, жгли губы, но я боялась. Я и так была слишком свободной и беспечной рядом с ним. Слишком много позволяла себе — смотреть, слушать, чувствовать.

Через три дня всё это закончится.

Я была почти уверена, что отец приедет с Карьяном. Видимо, он хочет, чтобы Карьян сам посмотрел, в каком я состоянии. Пусть увидит своими глазами, оценит «товар» и примет окончательное решение.

Наверняка отцу пришлось признаться, что со мной что-то не так. Иначе зачем бы нурджан тратил время на поездку к каким-то чужакам-лекарям? Карьян — человек занятой, властный, привыкший, чтобы всё делалось по его слову и в его угодьях. То, что он согласился ехать сам, говорило о многом. О том, что сделка для него важна. Или о том, что он не доверяет отцу и хочет убедиться лично.

Только что он ему сказал? Вряд ли о моём побеге. Если бы отец признался, что дочь пыталась сбежать накануне свадьбы, это был бы такой позор. Вероятно, отец придумал какую-то историю о несчастном случае, о неудачной прогулке, о том, что я оступилась на горной тропе. Звучало правдоподобно.

ГЛАВА 14

ДЖААДИ

Мне хотелось остановить время. Утром, просыпаясь в этой светлой комнате и слыша шум моря за окном, я ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы этот день заканчивался. А когда он заканчивался, я не хотела, чтобы наступало завтра — потому что завтра приближало меня к тому страшному дню, когда приедет отец.

Мне так нравилось в этой лечебнице. Мне бы хотелось здесь жить. Не как пациентка — как часть этого мира. Как та женщина, что моет полы и улыбается мне по утрам. Как Элоди, что носится по делам с важным видом.

Я даже в своих тайных мечтах представляла, что если бы сбежала, то отправилась бы сюда. Не в горы, не в неизвестность, а именно сюда. Жаль, я раньше не знала про это место. Постучалась бы в дверь и попросилась бы на работу к Александру. Убираться, готовить, ухаживать за больными — всё, что угодно. Уверена, что он не отказал бы. Я видела, как он относится к своим сотрудникам. С уважением, с теплотой, без той снисходительной властности, к которой я привыкла дома. У него работало много женщин. И все они были разными — молодая Элоди, пожилая кухарка, та самая женщина с тряпкой, несколько сестёр-помощниц. Ни одна из них не прятала лица. Ни одна не опускала глаз.

Эта мечта так плотно проросла в меня после встречи с одной девушкой. Сандрой. Она пришла ко мне на второй день, когда Торан, устав от постоянного сидения в палате, наконец, разрешил нам выйти во двор. Сандра сама подошла ко мне, улыбнулась и спросила, не хочу ли я подышать воздухом. В её голосе была та мягкая уверенность, которая не оставляла места для отказа.

Она рассказала мне свою историю. О том, как Александр поставил её на ноги после тяжёлой болезни, когда все вокруг уже не верили. Как она лежала здесь, в этой лечебнице, и боялась, что никогда не сможет ходить. И как она теперь помогает его пациентам, потому что хочет, чтобы и другие почувствовали то же, что чувствовала она — надежду.

Мы много с ней разговаривали. И Торан, даже устав от постоянного наблюдения за мной, разрешал нам обеим оставаться во дворе. Может, потому что Сандра своей мягкостью, своей спокойной манерой говорить напоминала ему наших женщин. Но этот вид был обманчив. Я быстро поняла то, чего Торан, погружённый в свои тревоги, не замечал. Внутри Сандры был тот самый дух свободы, которого я так желала. Он не выплёскивался наружу, не бросал вызов — он просто был. Тихо, но незыблемо. Она делала то, что хотела, говорила то, что думала, и при этом оставалась в рамках, понятных моему брату. Это было искусство, которому я только училась.

Сандра неспешно катила мою коляску по дорожкам двора. Она часто останавливалась для отдыха, так как её ноги, хоть и вернулись к жизни, всё ещё были слабы. Но в этих остановках не было досады — только терпение и благодарность за то, что она вообще может стоять.

Она рассказала о себе, о своём муже Фредерике, которого любила так сильно, что это чувство, казалось, заполняло всю её. О том, как он поддерживал её в болезни. О своей дочке, и о том, что ждёт ещё одного малыша. Когда она говорила об этом, её лицо светилось таким теплом, таким счастьем, что у меня щемило сердце.

Я тоже хотела вот так — по любви. Не по расчёту, не по воле отца, не для укрепления рода. Чтобы внутри росло это тихое, огромное счастье от мысли, что ты нужна, что тебя любят не за тело, не за способность родить наследника, а просто так. За то, что ты — это ты.

Сердце сжималось от белой зависти. Не той, чёрной и злой, что толкает на дурные поступки. А светлой и горькой, от которой хочется плакать, потому что понимаешь: тебе такое не светит. Никогда. Твой удел — Карьян, его тяжёлые руки и холодные глаза. Твоя судьба — быть одной из многих в его гареме, рожать детей, которых у тебя отнимут, и молчать. Всегда молчать.

Я смотрела на море, слушала крики чаек и чувствовала, как внутри, под грузом страха и отчаяния, растёт что-то новое.

— А у Александра есть жена? — неожиданно для себя спросила, тут же смутилась своего вопроса, чувствуя, как жар заливает щёки, — Он столько работает, — попыталась замаскировать свой интерес, делая вид, что просто удивляюсь его трудолюбию, — Ни отдыха, ни покоя. Кто-то же должен за ним присматривать?

— Нет, — ответила Сандра просто, — Больше нет.

В груди дрогнуло… Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, быстрее. Я не знала, что именно вызвало эту реакцию — облегчение что нет? Или боль от слова «больше»? Я опустила глаза, боясь, что Сандра прочитает в них слишком много.

— Была, — продолжила она тихо. — Он рассказывал мне немного. Любовь к ней всё ещё живёт в его сердце. Я это вижу. В том, как он иногда замолкает, глядя в пустоту. В том, как он лечит — так, будто каждая спасённая жизнь приближает его к ней. В том, как он одинок, хотя вокруг столько людей.

Я молчала, переваривая услышанное. Александр, такой сильный, такой уверенный, такой живой — и внутри него эта незаживающая рана. Он тоже знал, что такое потеря.

— И я его понимаю, — добавила Сандра тихо, она положила руку на свой живот, и лицо её осветилось той особенной, материнской нежностью, — Если бы я потеряла Фредерика, если бы он ушёл… я бы не смогла так сильно полюбить кого-то другого.

— Это так грустно, — прошептала я.

Сандра кивнула.

— Да. Но и прекрасно. Знать, что такая любовь существует. Что она возможна.

Она сжала мою руку, поддерживая.

Я не ответила. Завтра приедет отец… Не один.

ГЛАВА 15

АЛЕКСАНДР

Я стоял у окна своего кабинета и смотрел во двор, где на скамейке сидели две женщины. Сандра и Джаади. О чём они говорили? Джаади улыбалась — впервые за эти дни я видел её улыбку такой... живой. Не той вежливой, испуганной полуулыбкой, которой она встречала меня, а настоящей. Свободной.

Со мной что-то происходило…

Я отвёл взгляд, сделал глоток остывшего кофе. Горький. Таким же горьким было осознание, которое подкрадывалось ко мне последние два дня, а сегодня накрыло с головой.

И я был этим недоволен…

Я выстроил свою жизнь в этом мире чётко, как расписание процедур. Работа. Пациенты. Лечебница. Иногда — короткие разговоры с Лоренцо ван Дейком. Иногда — воспоминания, которые я научился запирать в самый дальний ящик сознания. Всё было просто. Понятно. Безопасно.

И вдруг — эта девушка с фиолетовыми глазами, которая смотрит на меня так, будто я единственный, кто ее понимает. Которая вздрагивает от моих прикосновений, но все же поднимает взгляд. Которая говорит о свободе с такой тоской, что у меня внутри всё переворачивается.

Быть может, это приход весны…

Я всегда был одинаково внимателен ко всем пациентам. И мужчинам, и женщинам. И свободным, и в браке… Я гордился этим. Профессиональная этика, выученная ещё в институте, доведённая до автоматизма годами практики. Никаких личных чувств. Только работа. Только помощь. Только результат.