— На меня не рассчитывайте.
Кристиан сложил на груди руки, ощущая, как в нем вспыхивает азарт. Он мог перестать арендовать у Мэдоков землю, и это гордое семейство попросту бы сдохло от голода.
— Вы так уверены в своих силах? — спросил он.
— Да.
— И с чего бы начали?
Она сощурила глаза, словно от удовольствия. Снова мечтательно уставилась вдаль.
— Техническое перевооружение. Мне нужен станок, который будет работать сам. А для этого мне нужен гений, опережающий свое время.
— И что еще?
— Что еще, — фыркнула она, бросая на Кристиана лукавый взгляд. — Изобрету ершик для унитаза.
Корнуэлла забавляла ее спесивость.
Он и сам не понял, как поддался вперед.
Захотелось ее — эту нахалку.
Голову заполнили неприличные картинки: вот — он расстегивает ее плащ и задирает подол темно-красного платья, вот — ведет руками по белым нежным бедрам.
Баронесса сощурила глаза и вскочила на ноги.
— Мне пора, Корнуэл. Прощайте!
Откинув плащ и подхватив подол, она вдела ногу в стремя и взобралась в седло. А Кристиан наблюдал за этим с улыбкой, ощущая, как внутри все кипит от желания.
***
Смоль выдавал уверенный галоп, чему я очень долго училась. Лошади, как оказалось, очень чуткие животные. Поднимать лошадь в галоп — это целое искусство.
Конь нес меня по дороге. Холодный ветер летел навстречу, заставляя неметь лицо. Пальцы, держащие повод, замерзли. Меня подбрасывало в седле. Но я, как и всякий человек, добившийся каких-либо результатов на сложном поприще, была счастлива.
Вот только счастье омрачало вчерашнее событие. Нельзя было просто закрыть глаза на наличие некого обстоятельства… жизненного недоразумения, возникшего в жизни Иветты Мэдок, — ее ребенка.
Что мне теперь делать с годовалой малышкой по имени Мариса?
Эту проблему необходимо было решить стратегически.
Что, вообще, делать с прошлым Иветты Мэдок, к которому я не имею ни малейшего отношения?
Смоль сегодня был на удивление покладистым.
Я спрыгнула с него во дворе замка и с любовью похлопала по лоснящейся черной шее. Конь скосил на меня выпуклый блестящий глаз и надменно фыркнул.
Когда я вошла на кухню, Ташка активно хозяйничала. Клод, который молча ел в одиночестве за деревянным низким столом, поднялся, отдал пустую тарелку Таше и пошел на выход, буркнув мне походя: «Доброе утро, госпожа».
— Господин барон пришел в себя, — произнесла служанка.
Вчера, когда Клод привез Никсона, нам не удалось поговорить. Я лишь заплатила за то, чтобы Никсон не отлучался от постели барона всю ночь.
— Доктор сказал, что вашему дяде показан покой. Он выписал ему лекарства и кровопускание.
Доктора я обнаружила спускающимся с лестницы. Он вскинул на меня усталый взгляд. Скорее всего, Клод успел сказать ему, что правда вскрылась.
Я подошла к перилам, и когда Никсон спустился и поравнялся со мной, спросила:
— Это правда? Девочка родилась живой?
Он коротко вздрогнул, посмотрел на меня и кивнул. И я тоже кивнула — словно подтверждая факт того, что наши договоренности о неразглашении еще действуют.
Теперь мне придется по душам поговорить с Клодом, потому что этот разговор больше нельзя откладывать, даже если от самой необходимости меня начинало подташнивать.
— Итак, друг мой прелестный, — сказала я, застав Клода за утренней колкой дров за сараем. — У меня несколько вопросов.
— Я занят, Ив.
Он поставил полено на колоду, размахнулся и разрубил топором.
— Кто именно отвез девочку в приют?
— Я.
Бах — очередное полено разлетелось надвое.
— Ты следишь за ее судьбой?
— Да. Я заплатил, чтобы ей выделили приходящую кормилицу. Иногда я туда приезжаю. Раз в месяц ты просила у моего отца немного средств, чтобы девочка хорошо питалась.
— Он соглашался?
— Не всегда.
Бах! Бах! Бах!
Клод смахнул пот со лба предплечьем и вновь поставил на колоду полено.
— Я хочу выделить ей содержание. Достойное.
Забрать малышку я не могла решится. Ребенок — пусть он и производное от того тела, в котором я нахожусь — вовсе не мой. Я ничего к нему не чувствую. Но на данном этапе я хочу хотя бы убедиться, что он сыт, здоров и в надежных руках добрых божьих созданий. До тех пор, пока я не придумаю, куда определить его на воспитание.
Надо же…
Ребенок.
Карапуз с розовыми пятками.
Я готова работать на износ, но оставьте меня один на один с младенцем, и я дам дуба.
Я хотела начать с чистого листа.
Кто меня осудит?
Умерев в одном мире, я оказалась в местечке, пострашнее преисподней. Но кто сказал, что мне нужно это терпеть?
Все, что касалось прошлой Иветты Мэдок, не касается меня. Она — не я. На этом точка.
Барон Мэдок уже меня ждал. И его слова: «неблагодарная девчонка», «ты опозорила меня» и «уйди с моих глаз» были лишь прелюдией. Он не желал ни смотреть на меня, ни слушать. Я разом лишилась статуса «племянницы», став окончательно обузой.
Впрочем, я с самого начала не сильно рассчитывала на помощь Фердинанда.
Попробовала воззвать к его разуму, но барон лишь раскочегарился, стал сыпать проклятиями и вновь потребовал успокоительных капель. Мне не хотелось ехать в столицу пленницей, но ни один мой довод Мэдок не принимал.
Спать я легла разбитая, надеясь, что новый день не преподнесет мне новых сюрпризов.
Глава 17
Гвардейский лейтенант поморщился, когда солдаты закинули в воду крюки.
Он поежился, потоптался на осеннем ветру и шмыгнул носом. Давненько в Фавре не было утопленников.
— Ближе! — закричал он простуженным голосом.
После той ночи в замке Мэдоков он мучался хворями. То воспалится глаз, то на губе образуется корка — не иначе проклятие баронской земли.
А баронесса — ведьма! Точно ведьма! Худая, бледная и язвительная. Собака она костлявая — вот она кто. А смотрит так, словно хочет душу вынуть и сожрать!
— Ох, проклятье! — лейтенант испуганно вздрогнул, когда мертвеца затащили на холодную землю.
Это была женщина. И он ее знал.
— Эта служанка из дома Мэдоков. Ханна! — сказал он, отступая на шаг. — Святой престол, кто же это сделал?
И его поразило, точно молнией — это все ведьма-Мэдок! Ее проклятие! Сначала Родерик Бэзил, теперь Ханна… как бы и его самого на тот свет не унесло!
Лейтенант побледнел.
А все потому, что граф Ханнэм не пожелал вмешиваться в происходящее в замке Мэдоков. «На землях баронства у меня нет власти», — ответил он, когда ему доложили о том, что юную баронессу обворовал собственный управляющий.
Родерика, конечно, бросили в тюрьму, и окружной судья вынес однозначный приговор — виновен. Судья действовал от имени императора, и Ханнэм в это дело вмешиваться отказался. Тем более само баронство Мэдоков фактически было обезглавленным.
Лейтенант, однако, без дела не сидел — сообщил о странностях легату округа Фавры. Тот, разумеется, в императорскую гарнизонную управу не ответил, и лейтенант ломал голову — почему?
Впрочем, легат был стар, болен и из рук вон плохо исполнял свои обязанности. От семьи Мэдоков давно не было ни проблем, ни особых вестей в Фавре. Баронесса жила затворницей, и все считали, что она дышит на ладан. А нет… живехонька!
— Колдунья! — прошептал лейтенант.
— Вы что-то сказали? — спросил стоящий рядом солдат.
Лейтенант снова шмыгнул носом, замерзая от холода.
Ну и сволочная, в самом деле, погода с самого утра!
Окружной судья, прибывший минутой ранее и тяжело переваливающийся с ноги на ногу, медленно приближался к берегу.
— И что тут у нас, Мартен? — спросил он.
Отвечать не пришлось, судья поджал верхнюю губу, кажется узнав девицу.
— Не похоже, чтобы долго пролежала в воде, — сказал он. — Кто бы мог это сделать?
Судья закряхтел, склоняясь.
— А ну-ка, — бросил он лейтенанту. — Мартен, посмотри, что у нее на шее!
