Тот скривился, но пришлось поручение исполнить. Он присел на корточки, а затем и опустился на одно колено перед утопленницей, откинул пальцами холодные мокрые волосы с бледной кожи.
— Следы от пальцев, господин-судья!
— Переверни-ка ее на бок!
А вот этого Мартен делать не пожелал, бросив приказ солдатам. А сам извлек платок и долго оттирал от пальцев призрачные холодные ощущения.
— Ага, — судья распрямился. — Вот посмотри.
Лейтенант увидел на женском платье прореху, а сквозь нее белый женский бок и отчетливый след от ножевого ранения.
— Убили бабу, — вымолвил он.
— Надо бы сообщить родне, — ответил на это судья. — Нехорошее это дело. Отец — на каторге, дочь — в могиле.
— Нехорошее, — подтвердил лейтенант, но свои умозаключения оставил при себе.
После приема, который дал граф, поговаривали, что Корнуэлл выразил баронессе благосклонность. А раз такой человек, как Кристиан Корнуэлл не видел в леди Мэдок сущего демона, значит на нее никто не станет точить вилы.
Судья уж точно не рискнет поднимать волну недовольства. Все знали, что одного желания Корнуэлла будет достаточно, чтобы в Фавре вновь вспыхнула вражда.
— Нужно сообщить господину Корнуэллу, — сказал лейтенант.
Судья удивленно вскинул брови.
— Не много ли чести для какой-то служанки?
— Но это была служанка леди Мэдок, — ответил лейтенант. — Господин Корнуэлл принимал участие в судьбе баронессы.
— До того, как в Фавру явился ее опекун, Мартен. Не думаю, что Кристиану есть дело до девицы Мэдок, когда она так дурна собой и невоспитанна.
— И все-таки…
— Ладно-ладно, — сердито проскрипел судья, и посмотрел на реку. — Странно, что тело не снесло вниз по течению.
— Зацепилась за корягу, — сказал лейтенант. — Ее заметили рыбаки.
— Жаль, — вымолвил он, бросая последний взгляд на утопленницу. — Хороша была баба. Поезжай-ка, Мартен, к господину Корнуэллу, а после к Мэдокам. Помнишь этого парнишку кучерявого, сынка управляющего Мэдоков? Расспроси-ка его хорошенько, а потом доложи мне. А я расскажу обо всем графу.
Лейтенант поджал губы.
Снова ему ехать в этот замок?
Теперь он и ноги не ступит туда один.
Мартен обреченно побрел к лошади, приказав двоим солдатам сопровождать его. Он покосился на судью, зачесал рукой светлые волосы и надел фуражку. Все ему приходиться делать вместо этого жирного борова. На руке до сих пор ощущалось холодное призрачное прикосновение к покойнице.
Когда лейтенант добрался до поместья господина Корнуэлла, он был нещадно облаян собакой и едва не дал деру прочь. Огромная псина почти сбила его с ног, уцепилась за штанину и порвала ее.
— Дотс!
Стоило прозвучать голосу Кристиана, пес выплюнул лоскут ткани и преспокойно бросился к ногам хозяина, вышедшего на крыльцо.
— Господин Корнуэлл! — с возмущением начал Мартен. — Может стоит держать его на цепи?
— У вас какое-то дело? — холодно осведомился Кристиан.
Он опустил руку и одобрительно потрепал пса по холке.
— Да, — угрюмо бросил лейтенант. — Судья счел, что вам необходимо знать. Сегодня поутру из реки выловили труп служанки из замка Мэдоков.
Глава 18
К вечеру похолодало, и я плотнее завернулась в плащ.
Сегодня я добралась до Обережья. Заброшенная деревня на фоне тяжелых свинцовых туч казалась памятником запустения и скорби.
Впрочем, Обережье не было таким уж безжизненным. Здесь обосновались пастухи со своими семьями — всего порядка пяти домов.
— Доброго дня! — крикнула я, замечая старика, который шел от домов на пастбища.
Он посмотрел на меня удивленно. Кивнул. Я догнала его верхом, пустила коня шагом.
— Как поживаете? — спросила.
И вот он рассказал мне все о жизни в деревне. И что ему всего хватает: вода в реке, огонь в очаге. О врачах и школах здесь никто не задумывается. Если заболел, да помер — значит, судьба. А пасти овец, грамота не нужна.
— Давно вы разводите овец?
— Давно. С пяти лет.
Так это просто гуру овцеводства. Такие люди многое знают, а вот ценность себя, как специалиста, — нет. Посему с ними можно не сторговаться, а договориться. Старика звали Яхор, и был он изначально из семьи пастухов.
Дальше разговор как-то иссяк, и я попрощалась.
Я похлопала Смоль по шее и пустила галопом обратно в замок. А там обнаружила коней на привязи и двух гвардейцев, сидящих на крыльце. При моем приближении они поднялись, проводили заинтересованными взглядами.
В холле меня встретила Таша, приняла плащ и пискнула:
— Приехал гвардейский лейтенант и господин Корнуэлл. Поочередно вызвали слуг в кабинет и вопросы задавали. А потом я слышу крики и брань. Из кабинета солдаты вытащили задыхающуюся Эдну. А она кричала на Клода, пыталась вырваться. А он вышел весь красный, волосы растрепаны, взял Пестрого и ускакал прочь. Эдна в лежку лежит и ревет уже четверть часа. И меня вызывали, вопросы задавали…
— Мои слуги к смерти этой женщины не причастны, — раздались раздраженные слова барона.
Мужчины вышли из кабинета и застали меня.
Фердинанд только взглядом мазанул. Лейтенант сбился с шага, обошел меня по дуге, быстро пересекая холл, и принял из рук подоспевшего Харриса верхнюю одежду. Корнуэлл же задержался.
Мы столкнулись взглядами — отнюдь не равнодушными.
— Барон, позвольте поговорить с вашей племянницей, — вымолвил он.
И получив согласие, отвел меня в гостиную и закрыл за нами двери.
— Есть, что сказать мне, Ив?
Я застыла посередине комнаты, а Корнуэлл подошел к окну и убрал руки в карманы, глядя на непогоду.
Он стоял спиной ко мне — внушительный, грозный и спокойный. И я внутренне поразилась своему бесстрашию — а знаю ли я его? С такой отчаянной надеждой я хотела за него замуж, что позабыла уточнить — способен ли он на жестокость.
— Для начала скажи, что случилось, — попросила я.
Он повернулся.
Его взгляд — очень тяжелый — упал на меня, словно небосвод. Мои плечи слегка поникли.
— Не люблю находится в неведении, баронесса. Особенно в отношении женщин, в которых я заинтересован. Кто отделал Родерика Бэзила до потери памяти?
— Я.
— Ты?
— Да, взяла кочергу и отходила его, будь здоров. И не жалею.
Корнуэлл молчал.
Возможно, он не ожидал, что я скажу это без сожаления.
— Его дочь, Ханну, нашли мертвой. Кому могла быть выгодна ее смерть, Ив?
Я нахмурилась.
— Не знаю.
— Твой конюх мог это сделать?
— Нет. В нем я уверена.
Судя по всему, слуги на допросе не рассказали всех подробностей о жизни в замке Мэдок. Не сказали и о ребенке. И, скорее всего, не потому что опасались за мою репутацию. Их страшила собственная судьба.
— Какого черта здесь происходит, баронесса? — спросил он. — Расскажи мне. Я помогу.
Но я не вымолвила ни слова.
— Вы вовсе не обязаны в это вмешиваться, Корнуэлл, — сказала я. — Но должны знать, я не причастна к смерти этой девушки. Но… — закусила губу и впервые позволила себе открыться ему. — Я хочу отсюда вырваться. Из этого места. Прошлого. Хочу снова почувствовать твердую почву под ногами. Пока мне это не сильно удается…
Его шаги заставили меня напрячься. Он подошел, погладил по щеке и притянул к груди — все мягко, спокойно, по наитию.
— Хорошо, Ив, — вымолвил он. — Я сделаю то, что ты так сильно хочешь. Мое положение защитит тебя от всего: бедности, произвола слуг, твоего дяди, но это не значит, что я буду хорошим мужем. Ты должна понимать, на что идешь. И у тебя не будет права лезть в мою жизнь, дела и не требовать моего времени, если я этого не хочу.
Я оторвалась от него и посмотрела ему в лицо. Он печально уммехнулся.
— Да, Иветта Мэдок. Я возьму тебя в жены.
***
Помимо физического влечения, у нас с господином Корнуэллом не было ничего общего… Разве только эгоизм.
