Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

— Мэри, проснись.

Она не проснулась. Только голова повернулась на подушке, губы шевельнулись, выталкивая что-то невнятное. Я положила ладонь ей на лоб и резко отдёрнула, как от раскалённого железа.

Жар.

Потрогала снова: щёку, шею, запястье. Везде одно и то же — горячая кожа, будто под ней тлел огонь. Сорочка на груди промокла от пота, волосы прилипли к вискам тёмными прядями, и даже в темноте я видела, как блестит испарина на её лбу.

Вчера мы обе промокли под дождём, так что башмаки хлюпали при каждом шаге. Но я переоделась, легла в постель, укуталась одеялом, а Мэри в это время бегала по лестницам в мокром платье. Варила похлёбку, носила дрова для камина. Помогала миссис Причард с чем-то на кухне. Потом принесла мне ужин, сидела на краешке моей кровати, слушала про Финча и церковные суды, и я ни разу, ни единого раза не спросила: а ты-то как, Мэри? Переоделась ли? Согрелась?

Мне даже в голову не пришло спросить. Теперь она лежала передо мной, горела в лихорадке, дышала так, будто в груди у неё что-то клокотало, и это была моя вина. Моя, и ничья больше.

Свеча нашлась на столике у кровати, огарок в палец длиной, оплывший, с обгоревшим фитилём. В камине ещё тлели угли, слабо мерцая в темноте. Я нашарила на каминной полке лучину, сунула её в угли, подула. Огонёк занялся неохотно, затрепетал. От лучины зажгла свечу — фитиль затрещал, выбросил струйку копоти. В жёлтом дрожащем свете лицо Мэри выглядело ещё хуже, чем казалось в темноте: бледное, осунувшееся, с запавшими щеками и тёмными тенями под глазами. И только на скулах горели два лихорадочных ярких пятна.

Срочно нужен уксус. Уксусные обтирания сбивают жар. И вода, много воды, поить и обтирать. И наверное, доктор, хотя я понятия не имела, как вызвать доктора посреди ночи в чужом городе. Я накинула шаль поверх сорочки и вышла из комнаты, стараясь не скрипеть дверью.

Кухня встретила меня запахами остывшего очага. Зола, прогорклый жир на стенках сковороды, луковая шелуха на полу. Печь ещё хранила слабое тепло, но воздух был сырым, неприятным. Я подняла свечу, оглядываясь. Полки вдоль стен, уставленные посудой. Стол посередине, массивный, дубовый, со следами ножей на столешнице. Связки сушёных трав под потолком.

Уксус. Где-то должен быть уксус.

Я начала открывать шкафчики, стараясь не греметь. Мешочки с крупой, банки с вареньем, мука в деревянной коробке, какие-то коренья…

— Не спится?

Я обернулась так резко, что воск со свечи капнул мне на руку. В дверном проёме стояла мисс Эббот, та самая молчаливая дама, которую я видела в первый вечер. Она смотрела на меня, скрестив руки на груди.

— Простите, — сказала я. — Не хотела вас потревожить. Ищу уксус. Моя служанка заболела.

Мисс Эббот чуть наклонила голову.

— Нижняя полка, справа. Бутыль с зелёной пробкой.

Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым.

— Благодарю.

Я нашла уксус там, где она сказала, — тёмная бутыль с зеленоватой пробкой, залитой воском. Откупорила, и резкий кислый запах тут же ударил в нос.

— Сильный жар? — спросила мисс Эббот. Она не ушла, стояла в дверях и смотрела, как я наливаю воду в медный таз.

— Очень. И дышит тяжело, с хрипом.

— Грудная горячка, должно быть. Вода в кувшине у печи, ещё тёплая. И если вам нужен доктор. На углу Грейт-Рассел-стрит есть аптека. Мистер Грей живёт над лавкой. За шиллинг пошлёт мальчишку за доктором Хэммондом.

— Вы не могли бы…

— Я разбужу мальчишку Дженнингс, — продолжила мисс Эббот. — Он сбегает к аптекарю. А доктора я встречу и провожу к вам. Всё равно не усну — бессонница.

— Благодарю вас. Вы очень добры.

Она кивнула. Уже выходя из кухни, остановилась и добавила, не оборачиваясь:

— Хотя, знаете… я бы на вашем месте не слишком тревожилась. И не тратилась бы на доктора посреди ночи. Служанки — народ крепкий. Пропотеет, отлежится. Они привычные. Не то что мы с вами.

И вышла, прежде чем я успела что-то ответить.

— Служанки — народ крепкий, — с надеждой повторила я, быстро, насколько это возможно, поднимаясь по лестнице обратно.

Мэри металась в бреду. Когда я вошла в комнату, она уже не лежала на спине, ворочалась, сбивая одеяло, бормотала что-то бессвязное. Я разобрала только отдельные слова: мама, и холодно.

Я опустилась на пол рядом с топчаном, поставила таз, намочила тряпку, приложила к её лбу. Мэри вздрогнула, застонала, попыталась отвернуться.

— Тихо, — сказала я негромко, придерживая её за плечо. — Это я. Лежи спокойно.

Компресс нагревался почти мгновенно, впитывая жар её тела. Я снимала его, окунала в таз, отжимала, прикладывала снова. И опять. И опять.

Время тянулось медленно. Свеча оплывала, тени по стенам колыхались. За окном шумел дождь, и где-то далеко, в глубине дома, скрипели половицы. Мэри то затихала, то снова начинала метаться, и тогда я наклонялась к ней, говорила что-то тихое, бессмысленное, просто чтобы она слышала человеческий голос, просто чтобы знала, что она не одна.

Наконец, раздались шаги на лестнице. И вскоре дверь открылась, в комнату вошёл мужчина. Невысокий, плотный, с круглым лицом и редеющими волосами, зачёсанными назад. Тёмный сюртук, застёгнутый на все пуговицы, потёртый кожаный саквояж в руке. За его спиной маячила мисс Эббот.

— Доктор Хэммонд, — сказала она.

Доктор окинул комнату быстрым взглядом. На его лице мелькнуло что-то, похожее на удивление, но он ничего не сказал. Прошёл к топчану, опустился рядом с Мэри, и движения его были быстрыми, привычными, лишёнными какой бы то ни было теплоты.

Он откинул одеяло, приложил ухо к её груди, слушал долго, сосредоточенно. Переставлял голову с места на место: левая сторона, правая, выше, ниже. Потом выпрямился, пощупал пульс, оттянул веко, заглянул в горло. Всё это заняло несколько минут, и всё это время я сидела рядом, сжимая руки, и ждала, как ждут приговора.

— Грудная горячка, — сказал он наконец, поднимаясь. — Простудного характера. Возможно, начало воспаления лёгких, но пока сказать сложно.

— Что делать? — спросила я. — Как её лечить?

— Постельный режим, — сказал он, застёгивая саквояж. — Обильное тёплое питьё. Обтирания продолжайте, это правильно. Если к завтрашнему вечеру жар не спадёт, можно пустить кровь, унций шесть-восемь.

Он достал из саквояжа бутылочку тёмного стекла и протянул мне.

— Микстура от кашля. По ложке три раза в день.

Я взяла бутылочку. Стекло было холодным под пальцами, и на нём белела бумажная этикетка с неразборчивыми каракулями.

— Это всё?

— А что ещё? — Он пожал плечами. — Молодая, крепкая девица. Если Богу угодно, выздоровеет. Если нет… — он развёл руками, — на всё Его воля.

Если Богу угодно. На всё Его воля. Я смотрела на него и думала о том, что вот так, наверное, и выглядит медицина для бедных. Постельный режим, микстура от кашля, пожатие плечами. Если выживет — слава Богу. Если умрёт — значит, такова судьба. Зачем напрягаться, зачем стараться? Это же всего лишь служанка.

— Сколько я вам должна? — спросила я, с трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться и не наговорить лишнего.

— Три шиллинга. За ночной визит.

Я достала кошелёк, отсчитала монеты, положила ему в протянутую ладонь. Он пересчитал, кивнул, убрал в карман.

— Благодарю. Если станет хуже, пошлите за мной.

И вышел. Мисс Эббот задержалась на пороге, посмотрела на меня долгим непроницаемым взглядом, потом тоже исчезла. Я слышала их шаги на лестнице, приглушённые голоса внизу, стук закрывающейся двери.

Три шиллинга. Плюс шиллинг, который мисс Эббот, наверное, заплатила посыльному, нужно будет отдать ей. Четыре шиллинга за ночной визит, за бутылочку мутной микстуры и за слова «если Богу угодно».

Злиться уже не было сил. Я опустилась обратно на пол, сменила компресс на лбу Мэри. Кожа была всё ещё горячей, но, может быть чуть меньше, чем час назад.

Этого не хватит, думала я, глядя на её осунувшееся лицо. Постельного режима и микстуры не хватит. Ей нужен крепкий, горячий, наваристый бульон для поддержания сил. Нужен отвар из липового цвета, чтобы пропотела. Нужен мёд с тёплой водой для горла. Нужно тепло, покой и забота.