Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Я украла деньги из сейфа Колина. По закону — это воровство. Я взяла то, что принадлежало ему, хотя это были жалкие остатки моего собственного приданого. Двадцать тысяч фунтов, которые отец отдал за меня три года назад, как платят за породистую кобылу или участок земли. Двадцать тысяч, которые Колин промотал на Лидию, на охоту, на карты, на свои бесконечные прихоти и это было его законное, неоспоримое право.

А теперь я лежу в этой каморке с пятьюдесятью шестью гинеями и пытаюсь понять, как дожить до конца процесса, который может растянуться на годы.

Смешно. Горько и смешно.

Я натянула одеяло до подбородка, пытаясь согреться. Холод пробирался под ткань, забирался в кости, и никакой огонь не мог его прогнать. Это был холод осеннего вечера, холод неизвестности, холод понимания того, как мало у меня осталось и как много ещё предстоит.

Шаги на лестнице. Лёгкие, торопливые — Мэри возвращалась.

Дверь скрипнула, и она вошла, неся в руках глиняную миску, от которой поднимался пар. Запах ударил в нос: варёное мясо, разваренная крупа, что-то травянистое, может быть, петрушка или сельдерей.

— Вот, госпожа, — Мэри поставила миску на шаткий столик у кровати и принялась переминаться с ноги на ногу, теребя край передника. — Простите, что так скудно. Я поискала на кухне, но там почти ничего не было. Нашла немного ячменя в мешке, а миссис Причард одолжила кусок солонины — говорит, отдам потом, когда смогу. Я сварила похлёбку, как мама учила, только вот соли маловато вышло, и петрушка какая-то вялая была, но я подумала, лучше так, чем совсем без зелени…

Она говорила быстро, сбивчиво, и я видела, как румянец заливает её щёки — румянец смущения, почти стыда. Будто она провинилась в чём-то, будто это её вина, что мы оказались в этой каморке с пустыми карманами.

— Мэри, — сказала я, и она замолчала на полуслове, вскинув на меня испуганные глаза. — Дай-ка сюда.

Я села на кровати, морщась от боли в ноге, и взяла миску обеими руками. Тепло проникло сквозь глину, согрело ладони. Я заглянула внутрь: мутная жидкость, в которой плавали разваренные зёрна ячменя, несколько серых, жилистых кусочков мяса и мелконарезанная зелень. На поверхности блестели редкие капельки жира.

Это было… это было совсем не похоже на те обеды, к которым привыкла Катрин. Не похоже на изысканные супы из Роксбери-холла, на бульоны, которые повар варил из целых кур и подавал в фарфоровых супницах. Но это была еда. Горячая, дымящаяся еда, приготовленная заботливыми руками.

Я зачерпнула ложку и поднесла ко рту. Вкус был пресноватым, Мэри не соврала насчёт соли, и мясо оказалось жёстким, его приходилось долго жевать. Но тепло разлилось по горлу, опустилось в желудок, и я почувствовала, как что-то внутри отпускает. Напряжение, которое я носила весь день, начало таять, растворяться в этом простом, бесхитростном тепле.

— Это замечательно, — сказала я, и Мэри недоверчиво моргнула.

— Правда? Но там же почти ничего… я хотела лучше, госпожа, честное слово, но…

— Мэри. — Я посмотрела на неё поверх миски. — Ты сделала обед из ничего. Из горстки крупы и куска старой солонины. Это не каждый умеет. Моя мать… — я запнулась, потому что это была память Катрин, — моя мать всегда говорила, что хорошую хозяйку видно не по праздничному столу, а по-будничному. Любой дурак может накрыть пир, когда денег вдоволь. А вот накормить семью, когда в кладовой шаром покати — это искусство.

Румянец на щеках Мэри стал ярче, но теперь это был румянец удовольствия, не стыда.

— Моя мама то же самое говорила, — тихо сказала она. — Отец пил, почти ничего в дом не приносил. Вот она и научилась из всего варить. Из крапивы суп делала, из картофельных очисток запеканку. Мы смеялись, бывало, что у мамы и камень съедобным станет, если его в котёл положить.

Я улыбнулась впервые за весь этот длинный, тяжёлый день. Настоящая улыбка, не вымученная, не для вида.

— Садись, — сказала я, кивнув на край кровати. — Поешь тоже. Ты весь день бегала, тебе нужно.

— Я уже внизу поела, госпожа. Миссис Причард супом угостила. Правда, он у неё пригорел немного, и лук не доварился, но я голодная была, даже не заметила.

Она всё-таки села на самый краешек, готовая вскочить в любой момент, если понадобится. Сложила руки на коленях, как прилежная ученица, и смотрела, как я ем.

Некоторое время мы молчали. Я доела похлёбку, выскребла ложкой всё до последней капли, подобрала хлебом остатки со стенок миски. Мэри забрала пустую посуду, поставила на стол. Потом взяла кувшин с водой, налила мне в кружку.

— Госпожа, — сказала она наконец, и я поняла по её голосу, что она собирается спросить что-то важное. — Можно узнать… что сказал адвокат? Он поможет нам?

Нам. Не вам — нам. Она уже не отделяла себя от моей судьбы.

Я отпила воды, собираясь с мыслями. Как объяснить ей то, что я сама едва понимала? Как рассказать о церковных судах и парламентских актах, о каноническом праве и разделении от стола и ложа? Она не знала этих слов, не понимала этого мира. Для неё закон был чем-то далёким и пугающим — силой, которая может раздавить маленького человека, как сапог давит муравья.

— Он взялся за дело, — сказала я медленно. — Подаст иск в церковный суд. О жестокости мужа.

— Это хорошо? — В её голосе была надежда, робкая и хрупкая.

— Это начало. — Я поставила кружку на стол. — Первый шаг из многих. Суд рассмотрит моё дело, выслушает свидетелей… тебя, доктора Морриса, может быть, ещё кого-то. Если решит, что милорд действительно был жесток, а он был, и мы это докажем, то мне позволят жить отдельно от него. Не развод, нет. Просто… разделение. Раздельная жизнь.

Мэри кивнула, хотя я не была уверена, что она поняла.

— А потом?

— Потом второй иск. — Я помолчала. — О другом грехе милорда. Таком, который церковь не прощает.

Я не стала говорить слово «кровосмешение». Не здесь, не сейчас. Оно было слишком тяжёлым, слишком грязным, как булыжник, брошенный в тихий пруд.

— И тогда… — Мэри затаила дыхание.

— Тогда, может быть, развод. Настоящий развод, полный. Но это… — я покачала головой, — это долгий путь. Месяцы. Может быть, год или больше. И он стоит денег. Очень много денег.

— Сколько?

Она спросила прямо, без обиняков. Слуги всегда знают цену деньгам лучше, чем господа.

— Триста фунтов минимум. Скорее больше. А если дойдёт до Парламента — восемьсот, девятьсот, тысяча.

Мэри побледнела. Для неё тысяча фунтов была суммой астрономической, немыслимой.

— Но… откуда же…

— Не знаю, — честно сказала я. — Пока не знаю. То, что у меня было, почти всё ушло на аванс адвокату. Осталось немного, этого хватит на жизнь, но ненадолго.

Я увидела, как она сглотнула. Как пальцы её стиснули ткань юбки, сминая её в складки.

— Мы будем искать выход, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Я буду искать. Работу, может быть. Или… что-то другое. Но мы справимся, Мэри. Мы уже столько прошли, неужели остановимся сейчас?

— Я могу пойти в услужение, — сказала она тихо. — Наняться в какой-нибудь дом. Горничной или судомойкой. Буду отдавать вам жалованье, всё, до последнего пенни…

Что-то сжалось у меня в груди. Я протянула руку и накрыла её ладонь своей. Пальцы у неё были холодные и немного шершавые.

— Спасибо, но пока не спеши. Мне надо подумать.

Она кивнула, и я увидела в её глазах то, чего не ожидала: не страх, не тревогу, а что-то похожее на веру. Слепую, безоговорочную веру в то, что я знаю, что делаю. Если бы она только знала, как я сама в этом сомневаюсь.

Спустя несколько минут Мэри ушла вниз, помочь миссис Причард с готовкой к завтрашнему дню. Оставив мне примочку для ноги — фланель, смоченную в горячей воде с уксусом. Я обернула ею щиколотку, и тепло начало проникать вглубь, туда, где засела тупая, ноющая боль. Не исцеление, но облегчение. Достаточно, чтобы можно было думать о чём-то другом.

А думать было о чём. Я лежала на спине, глядя в потолок, и перебирала в уме варианты. Один за другим, как бусины на чётках.