— Что так долго? Помоги одеться. Зелёное платье, сегодня у нас гости.
Быстрее открываю просторный шкаф и достаю нужный наряд, бельё, чулки. О каких гостях идёт речь, боюсь даже предположить.
— Прикажете начать?
Зоя Ефимовна сдерживалась до последней минуты, но теперь вдруг решилась на разговор, прежде всего, этот разговор делает больно ей, а на меня ей плевать.
— Я ведь думала, что мой муж тебя нагулял, и его пассия померла в родах. Но он забрал тебя, принёс и заставил признать дочерью, пусть бастардом, но дочерью.
Она замолчала, нервно постукивая щёткой для волос по столику. Её мысли сейчас витают в далёком прошлом.
Молчу, сказать сейчас хоть что-то опасно для жизни.
— Я ненавидела тебя люто, придушила бы собственными руками. Так надеялась, что ты сдохнешь, но ты выжила. Ничего тебя не брало: ни простуда, ни скарлатина, ни ветрянка. Росла и росла, как бельмо на моём глазу. И вот я, наконец, смирилась, приняла тебя как данность и даже поняла выгоду, что ты разумная, покладистая, и если тебя оставить, то смогу не переживать о старости. Такие мысли у меня витали ровно до вчерашнего разговора с мужем.
— Вам, должно быть, стало спокойнее, раз я не плод измены, а чей-то чужой бастард.
— Да, легче, нам хорошо заплатили за тебя, муж ничего не сказал, все эти годы молчал о деньгах, с которых мы приподнялись. Получается, благодаря тебе.
Мне совершенно неприятно слушать такие откровения, потому что, из-за денег они могли бы гораздо лучше обо мне заботиться, но Зоя Ефимовна, прямо сейчас принимает непростое для себя решение, как нам быть дальше.
— Вы ведь хотите что-то эдакое обо мне сказать, говорите прямо, пожалуйста.
Она пригвоздила меня взглядом к полу, и я уже пожалела, что заговорила с ней на равных.
— Хотела оставить тебя при себе, и теперь, когда знаю, что ты нам никто, и не сестра моим девочкам, я бы с лёгкостью использовала тебя как прислугу. Но в контракте, действительно, указано требование, выдать тебя замуж до двадцати трёх лет, или отправить в монастырь, иначе с нас взыщут. И я сейчас на распутье, как поступить.
Застываю, глядя на неё с ужасом, она явно решила что-то со мной сделать эдакое, чтобы отыграться за все годы и полученные деньги себе простила, и грубость с побоями. И по её мнению, я сейчас должна перед ней тоже начать рыдать? Умолять оставить при себе, или, наоборот, выдать замуж, лишь бы не в монастырь?
Нет, у меня вдруг появились собственные планы на жизнь.
— А в этом контракте указано, что я вам продана как рабыня? Насколько я помню, после двадцати двух лет, женщина считается старой девой и может по своему усмотрению наниматься на работу, или выбирать свою жизнь, пусть выбор невелик, но не такой скудный, как вы перечислили.
— Ох, как она заговорила. Да, всё так, но повторю, ты никто, пустое место. От тебя избавились родные, так с чего мне переживать? Выдать замуж? Ради бога, за мужика пойдёшь, через месяц свадьба. За нашего Кузьму Кочетова, молодой кучер, дельный парень. Слишком жирно было бы тебя отдать за Анатолия с доходом в пять тысяч, пойдёшь за мужика, и пятьсот рублей в год. С этого дня ты простая служанка, с доходом двести рублей в год, жить будете в доме на первом этаже у конюшни. Работа с шести утра и до десяти вечера, всё в комнатах на тебе. Мои требования ты знаешь, идеальная чистота, найду пыль, прибью. А теперь помоги мне одеться и пошла вон, дрянь.
С каждым словом её голос набирает обороты, и колокольным звоном отдаёт в ушах, она, наконец, получила возможность отыграться на мне за все те годы, какие думала, что я плод измены её мужа.
Возражать бесполезно, с этой минуты я для неё пустое место, и стоит открыть рот, она тут же прикажет меня наказать. Настоящая Ксения, скорее всего, кинулась бы умолять, просить о пощаде, но я уже другая, и прекрасно понимаю, что мольбами сделаю только хуже.
Глава 5. Бунтарка
Наспех перекусив на кухне, взяла тряпки, вёдра, мыло, какую-то вонючую жидкость для чистки кафеля и пошла в пустую комнату, отмывать после съехавшего накануне жильца. До обеда провозилась, сделала всё, что смогла: сменила постельное, шторы, всё протёрла, сменила фитили в масляных светильниках и поспешила на обед.
Про угрозу «прибить за пылинку» я помню, но прекрасно понимаю, для жестоких людей, пылинки, соринки — всего лишь повод, чтобы поднять руку на свою «любимую» жертву. И дальше вспоминается вторая пословица, про свинью, которая всегда найдёт грязь, даже если её нет.
Зато пока драила комнату, успела многое обдумать.
Первый вариант спасения и самый очевидный – замужество. На самом деле, Кузьма хороший парень, намного лучше Толика. И улыбается мне всегда, когда видит, хотя видимся мы с ним очень редко, за эту неделю всего дважды, а как мы общались до моего падения, не знаю.
Но не думаю, что он как-то по злому будет ко мне относиться. Зато ему отдадут мои документы, и мы сможем уйти с ним на другую работу. Кажется, что мой новый «фантастический» разум готов придумать идеи для неплохого бизнеса.
Не пропадём.
Второй вариант, это кинутся в ноги молочной сестре Арине, насколько помню, она самая адекватная из всех, мы вместе росли, и она ко мне относится даже лучше, чем к Ирине. К Ирине вообще нельзя хорошо относиться, она создана по образу и подобию матушки. Но ещё злее, и совершенно не умеет думать о последствиях своих слов и действий, это у неё уже от батюшки.
Странно, как они вообще выжили среди людей…
Слышала недавний разговор, что Арине нужна помощница, у неё двойня, а муж какой-то железнодорожный инженер, постоянно в разъездах. Она меня точно примет и, кажется, уже когда-то говорила об этом с матерью, но это вполне может быть плодом моей богатой фантазии.
Однако других вариантов я не знаю и информации нет, и спросить не у кого, чтобы обдуманно принять решение проситься именно к Арине в помощницы, а не замуж.
С такими мыслями спустилась на кухню, сама плеснула себе в плошку щей, отрезала хлеба и быстрее обедать, пока у Зои Ефимовны не нашлось для меня новое дело.
— Вот у тебя судьбинушка-то. Кто-то согрешил, а дитя отдувайся до гробовой доски. Бедняжка, — в малюсенькую столовую при кухне вошла старая служанка тётка Анисья, ей уже тоже приказано в конце месяца возвращаться в деревню, от старушки мало проку, потому она не стесняется выражать свои нелестные мысли в адрес господ.
Нас двоих можно пожалеть, но она жалеет меня.
— Я не слышала разговора, только со слов самой хозяйки узнала, что не родня господам, отпустили бы они меня на все четыре стороны.
— Как же, отпустят. Ты же им этот дом и подарила, уж вчера ночью ругань была до небес. Все поди слышали. Хозяин хлопнул дверью и уехал злющий. Вот барыня-то и шипит от злости.
— Я что-то такое поняла со слов Зои Ефимовны, что за меня дали денег, но сам разговор не слышала, у себя была. Что, прям дом?
— Прям! Они ж нищие были, дворяне, тьфу, пустое место из деревни приехали помещики, в городе квартирку снимали, я с ними с тех самых времён, уж всё видела-слышала. Наш-то барин всё себе местечко выискивал, да вот тебя и нашёл, и разжились за твой счёт, какой-то сродственник подсобил тебя-то приютить. Дом доходный купили, могли бы в благодарность и позаботиться о тебе, как оно подобает. Ан нет, пустые, пагубные людишки, помяни моё слово, окупятся им сиротские слёзы!
До этой секунды я ложкой очень бодренько работала, а тут вдруг застыла, глядя на тётку Анисью, в голове не укладывается, это сколько ж за меня отдали денег?
Думалось-то тысяч десять, двадцать, а тут на дом?
Они, твари, явно мутят с контрактом.
Я вдруг ощутила, что мои уши загорелись огнём, гнев захлестнул.
— Это ведь мой дом, они при мне здесь. Мне дали дом и семейку в услужение, а они всё переиначили, и поди к двадцати трём годам я смогла бы этот дом забрать, если не выйду до этого момента замуж. Вот твари!
